Бог Ярости (ЛП)

— Как… он воспринял твою ориентацию? Если твои родители вообще в курсе, — я сделал паузу. — Не возражаешь, что я спрашиваю?
— Я не против любых твоих вопросов, малыш. Серьезно, перестань быть раздражающим британцем. Отвечаю: мне не нужно было ничего рассказывать. Мама и папа увидели, как я трахаюсь с парнем и целуюсь с девушкой в пятнадцать лет. Они были шокированы, но не осуждали. Мама уже чувствовала, что мне нравятся парни, поскольку я подмигивал им, как девушкам. Она просто не была уверена. Папа… ну, он сказал что-то типа: «Конечно, тебе нравится разнообразие. Иначе это был бы не ты». Потом он обнял меня и прошептал: «Лучше предохраняйся и не делай меня дедушкой, пока я такой молодой, ублюдок. Я серьезно». Он просто юморист. А еще он британец.
— Правда?
— У него сложная семейная история, и в нем определенно течет русская кровь, но он вырос в Великобритании и говорит с таким же как у тебя акцентом.
— Как его зовут?
— Кайл Хантер.
— Хм. Думаю, я мог слышать о нем в дедушкиных кругах. Подожди. Твоя фамилия Соколов, а не Хантер.
— Это в честь мамы. Поскольку у папы было несколько фамилий, а мамина фамилия принадлежит Русской мафиозной семье Братвы, они решили дать ее своим детям. На самом деле Николай Соколов — это имя моего покойного прадеда. А я — его великолепное воплощение.
Я улыбаюсь и качаю головой.
— Я рад, что твоя семья принимает тебя несмотря на то, что ты состоишь в мафии.
— Мама и папа — да. Мои тетя и дядя — родители Килла и Гарета — тоже. Все остальные… ну, да, они все еще прошлый век. Я бы не стал водить парня знакомиться с дедушкой или дядей, например. Это было бы просто странно и никому не нужно.
— Значит ли это, что ты водил парня знакомиться с родителями?
— А считается, когда они заходили ко мне? Потому что это была единственная возможность для них с кем-то встретиться.
— Господи. Ты трахался больше, чем Зевс.
— Кто это? Порнозвезда?
— Пожалуйста, скажи, что ты шутишь.
Он прищурился.
— Почти уверен, что слышал о нем раньше. Он актер?
— Он греческий Бог.
— И он был порнозвездой?
— Нет. Он просто… скажем так, много трахался. Как ты.
— Не ревнуй, малыш.
— Я и не ревную.
— А я ревную.
— К кому?
— К чертовой Кларе и всем, кто видел тебя голым.
— Тебе нужна помощь, — я подавляю улыбку. — Ты единственный из нас здесь, у кого было больше секса.
— Да, но у меня никогда не было отношений, и я не к кому не испытывал таких убийственных чувств, как к тебе.
Мои губы приоткрылись, и я прочистил горло.
— Мои отношения были маскировкой. Они никогда… не заботили меня.
— А я тебя забочу?
— Заткнись, — я вырываюсь из его объятий. — Я собираюсь спать.
— Подожди меня!
Огромное тело врезается в мое, придавливая к кровати. Я стону, пытаясь оттолкнуть его от себя, но это невозможно.
Отчасти потому, что я не хочу, чтобы он с меня слезал.
Николай кладет голову мне на грудь, обхватывает за талию и закидывает ногу на мою.
— Ты больше никуда не уйдешь, — он целует мое адамово яблоко. — Спокойной ночи, малыш.
Комок сжимает мое горло, и я не могу проглотить его, когда смотрю в сторону, чтобы увидеть его лицо, утопающее в моей шее, и волосы, раскиданные по подушке.
Вскоре его дыхание выравнивается, и я улыбаюсь про себя.
Разве он не говорил, что не спит в кровати?
Я глажу его по руке и целую в макушку.
— Спокойной ночи, Нико.
Когда я просыпаюсь, то понимаю две вещи.
Во-первых, где-то посреди ночи наши позиции изменились, и сейчас моя голова лежит на груди Николая, он обнимает меня, его татуированная рука перекинута через мою талию под футболкой, а нога находится между моими.
Во-вторых, если часы на тумбочке, показывающие семь утра, не врут, то я облажался.
Впервые за восемь лет я не проснулся в пять. Я вообще больше не пользуюсь будильниками. Я и есть будильник. Я всегда просыпаюсь в пять. И всегда бегаю в пять тридцать.
 
Но только не сегодня.
Я нарушил свой священный распорядок дня, и теперь весь хаос ворвется внутрь.
Что, черт возьми, я натворил?
Паника мгновенно отрезвляет меня, и вся сонная дымка исчезает.
Я начинаю вставать, но Николай снова заключает меня в свои объятия.
Его пальцы распластались по моей спине, и он поглаживает кожу, бормоча хриплым тоном:
— Еще десять минут.
Мои выдохи становятся прерывистыми, и я вынужден вдыхать запах его тела. Я окружен его всеобъемлющим теплом, и это успокаивает меня по очень странной причине.
Я сдвигаюсь и наклоняю голову, чтобы заглянуть ему в лицо.
— Не уходи, — сонно произносит он.
И мое сердце так сильно раздувается, что я удивляюсь, как оно не взрывается.
Как я могу уйти, когда он так просит?
Я глажу его острую челюсть, проводя большим пальцем по нижней губе, и Николай издает блаженный стон, который пробирает меня до костей.
Его глаза медленно открываются, и, клянусь, я слышу, как где-то внутри меня раздается треск, когда он ухмыляется.
— Доброе утро, малыш.
Блять.
— Доброе утро, — шепчу я, не доверяя ни своему голосу, ни себе в этот момент.
Я пытаюсь встать, но он снова тянет меня вниз.
— Давай еще пообнимаемся.
— Тебе нравится обниматься?
— С тобой — да.
— Это должно заставить меня почувствовать себя особенным?
— Ты знаешь, что так и есть. Тебе не нужно, чтобы я еще больше подкармливал твое эго.
Я улыбаюсь.
— Пойдем. Я приготовлю нам завтрак.
— Десять минут.
— Я уже пропустил свою утреннюю пробежку. Не хочу пропускать и занятия.
— Пропустить пробежку — нормально. Это не конец света.
Для меня конец.
— Мне нравится, когда в моей жизни порядок.
— Жаль, что теперь я в ней.
— Значит ли это, что ты признаешь свою хаотичность?
— Никогда ее не отрицал. Мне нравится развращать тебя.
— Скорее, я наставляю тебя на путь истинный.
Он разражается смехом, звук хриплый и насыщенный.
— Удачи, блять, в попытках.
— Я — не я, если не готов к небольшому вызову.
— Ты имеешь в виду к огромному.
Настала моя очередь смеяться, и он притягивает меня ближе, прижимая мою грудь к своей, крепко сжимая руку на моей спине, как будто боится, что я исчезну или что-то в этом роде.
— Николай. Ты должен меня отпустить.
— Пять минут.
— Хорошо, — я провожу пальцами по его татуировкам и останавливаюсь, когда дохожу до пустого места возле левой грудной мышцы. — Есть ли причина, по которой ты оставил это место пустым?
— О, это. Оно прямо над сердцем, поэтому я хочу подождать, пока не придумаю что-то особенное.
— Значит ли это, что ты планируешь полностью покрыться татуировками?
— Да, блять. У меня много пустого места на спине и бедрах. Может, ты нарисуешь мне что-нибудь?
— Ты хочешь этого?
— Почему бы и нет? Ты ведь художник, верно?
— Я пишу пейзажи.
— Уверен, ты сможешь придумать что-нибудь такое же уникальное, как я.
— Твое высокомерие просто поражает.
— Не делай вид, что тебе оно не нравится, — он поглаживает мою шею сзади. — Ты когда-нибудь думал о том, чтобы набить татуировку?
— Нет. Не люблю такое. Я предпочитаю, чтобы моя кожа оставалась чистой и нетронутой.
— Ты такой чопорный и правильный.
— Не все могут носить татуировки. Но тебе они идут.
— Ты только что признался, что тебе нравятся мои татуировки?
— Я не говорил, что они мне нравятся.
— К черту меня. Они тебе нравятся. Ты покраснел, малыш.
— Тебе показалось, — я отталкиваюсь, и на этот раз мне удается выбраться. — Я собираюсь приготовить завтрак.
— О, не стесняйся. Иди сюда, — он разжимает обе руки, ухмыляясь, как идиот, пока я иду в ванную.
Мне удается умыться и почистить зубы, не глядя в зеркало, но мне снова приходится спасаться от Николая, когда он пытается облапать меня на выходе.