Если сердце верит

Она чувствовала себя раздетой. Это привело ее в ярость и смущение.
Лили не знала, как теперь поступить. Именно об этом она и сказала Дэну Карри, как только пришла в клуб. Он назвал имя адвоката, но это мало утешило ее. Гораздо приятнее было бы получить весточку от кардинала.
— Он ужасно переживает, Лили. Если все мы опасаемся, что Папа вот-вот пересмотрит его назначение, то сам кардинал боится за тебя. Он знает, что ты стала жертвой, попавшей под перекрестный огонь. Адвокаты запретили кардиналу вступать с тобой в контакт, но ему это не нравится.
«Это, конечно, хорошо, — подумала Лили, — однако телефонный звонок от кардинала был бы куда лучше. Хотя бы один, пусть даже из телефонной будки. Или с чужого номера. Тогда мне не было бы так одиноко». Но Лили понимала, что кардинал не волен в своих решениях.
— Он думает о тебе, Лили, и верит, что ты перенесешь это испытание и выйдешь из него более сильной и уверенной в себе, чем прежде.
Эти слова поддерживали Лили в течение всего нелегкого вечера, пока она играла перед публикой, смотревшей на нее во все глаза и сплетничавшей о ней. Ложась спать, Лили молилась, чтобы этот день оказался самым худшим из всех. После бессонной ночи она проснулась усталая и раздраженная. Лили слушала что-то грустное из Чайковского, вполне соответствующее ее настроению, когда в дверях появилась мрачная Элизабет с утренним номером «Пост» в руках. В глаза сразу бросился жирный заголовок: «НОВЫЕ ПОДРОБНОСТИ О КАРДИНАЛЬСКОЙ ПАССИИ».
Судорожно сглотнув, Лили взяла газету. Вначале шло краткое перечисление всех прежних обвинений. Затем следовал репортаж Терри Салливана из Лейк-Генри:
«Блейк родилась в благополучной семье в маленьком городке Лейк-Генри, штат Нью-Хэмпшир. Ее отец, крупный землевладелец, умер три года назад. Мать проживает в большой фамильной усадьбе и владеет сотнями акров яблоневых садов. Семья занимается собственным бизнесом, являясь одним из крупнейших местных производителей яблочного сидра.
Нашим корреспондентам удалось выяснить, что Блейк с детства страдала сильнейшим заиканием, в результате чего почти не общалась со сверстниками.
Пение стало для Блейк средством общения. Логопеды подтверждают, что это испытанный метод. «Истории болезней пестрят примерами, когда дети, не способные свободно произнести ни одной фразы, поют длинную песню без единой запинки», — говорит Сьюзен Блок, бостонский школьный логопед. Она также утверждает, что сильное заикание обычно вызывает у ребенка эмоциональные проблемы.
В свое время у юной мисс Блейк это приняло бунтарские формы. В шестнадцать лет она даже привлекалась к уголовной ответственности. Блейк была задержана властями вместе со своим сообщником, молодым человеком двадцати одного года, просидевшим впоследствии в тюрьме шесть месяцев. Ее же отпустили на поруки. По истечении срока условного наказания, незадолго до окончания колледжа, Лили Блейк уехала из родного города».
Испуганно вскрикнув, она уронила газету и в отчаянии посмотрела на Элизабет:
— Это дело было засекречено! Судья обещал нам, что никто и никогда не увидит его материалов!
— А что ты натворила? — полюбопытствовала Элизабет.
Что натворила?! Она была дурой, маленькой дурой, мечтающей обратить на себя внимание.
— Тот парень украл машину. Я и не знала об этом, поэтому сидела в ней, улыбаясь и радуясь тому, что я рядом с Донни Киплингом, таким отчаянным и крутым малым. Мне было шестнадцать. Меня еще ни разу никто не целовал и только-только начали приглашать на свидания. Вот почему я не задумываясь поехала с ним на этой проклятой машине. А он все время успокаивал меня: «Что ты волнуешься? Развлечемся немного, и все». Но потом Донни заявил полиции, будто это я все затеяла. И свидетели говорили, что, по их мнению, я обо всем знала. Судебного разбирательства не было. По делу не вынесли никакого решения, а потом все обвинения с меня сняли.
Потрясенная, Лили снова уставилась в газету.
«После этого Блейк редко наведывалась в Лейк-Генри. Источники, пожелавшие остаться неизвестными, сообщают, что она весьма далека от матери и своей сестры Роуз. Вторая сестра, Поппи, отказалась комментировать свой недавний телефонный разговор с Лили Блейк».
 
— Откуда им известно, что я говорила с Поппи? — возмутилась Лили и тут же вспомнила: — Ах, так вот что это был за щелчок! Кто-то прослушивал нас!
— Неудивительно, — заметила Элизабет. — Они сделают все, чтобы не дать скандалу утихнуть.
Лили уже поняла это.
— Но судья засекретил дело! Как они узнали о нем?
— Взятка.
— Какая гадость!
— То, что я пришла сказать тебе, — тоже гадость. — Элизабет смутилась. — Придется отказаться от твоих услуг на приеме Кэгана.
Лили ошеломленно посмотрела на нее.
— Приказ руководителя рекламной кампании. — Элизабет указала на газету: — Он позвонил мне, когда увидел это. Слишком громкий скандал. Твое появление там отвлекло бы внимание от кандидата.
— Со мной просто не хотят связываться.
— Не принимай все на свой счет. Это обычная тактика. Любой неосмотрительный контакт может уничтожить кандидата.
— Но я не какой-то там неосмотрительный контакт! Тот портрет, что они нарисовали, — вранье!
— К сожалению, теперь это уже не важно, понимаешь? Факт остается фактом: первые полосы газет штата пестрят твоими фотографиями. Если ты станешь играть на приеме, это погубит Кэгана. Прости, Лили. — Элизабет направилась к двери, но тут зазвонил телефон. — Не отвечай, — посоветовала она, выходя, — и не включай больше Джастина Барра.
Элизабет не знала, насколько актуальны предостережения подруги, поскольку уже не слышала того, что прозвучало из автоответчика:
— Лили! Вы дома, Лили? Это Джастин Барр, мы в прямом эфире. Мои слушатели хотят, чтобы вы изложили свою версию…
Собрав сумку, она вышла с заднего хода и помчалась сквозь поджидавшую ее толпу.
Майкл Эдди стоял возле двери школы. Впустив Лили, он поднял руку, как бы останавливая натиск прессы, потом посмотрел на вошедшую и сказал:
— В мой кабинет, пожалуйста.
Лили последовала за директором. Он не предложил ей сесть.
— Мне звонят родители и попечители, — раздраженно заявил Майкл. — Они хотят знать, почему мы доверили обучение детей человеку с криминальным прошлым. Я отвечал, что мы ничего не знали. Теперь я хочу услышать от вас, почему мы ничего не знали.
— У меня нет криминального прошлого. Обвинения были сняты, а дело засекречено. Мне обещали, что больше никто не вспомнит о случившемся.
— Кто вам это обещал?
— Мой адвокат. Судья. Все ведь выяснилось.
— А вам не приходило в голову, что родители наших учеников могут иметь иное мнение?
— О чем тут можно иметь мнение? Я сказала правду. Меня никогда и ни в чем не обвиняли.
— Тогда почему дело засекречено? Вы здесь учите детей, Лили. Вы обязаны были поставить нас в известность.
Лили смотрела на директора, не зная, что ответить.
— Я нанял вас, — вздохнул он, — и руковожу этой школой. Теперь я меж двух огней. Этот проклятый Джастин Барр сделал из нас дураков. Он раздражает тех, кого мы ежегодно уговариваем дать пожертвования. — Плечи Майкла поникли. — Я не стану увольнять вас, поскольку вы хорошо работали. Но прошу вас взять отпуск без сохранения содержания.
— И надолго?
— Не знаю.
— Пока все не утихнет? Пока люди не забудут?
— Ну, это случится не сразу.
— Значит, бессрочный отпуск? — Ситуация казалась Лили совершенно абсурдной.
— Скажем иначе: на неопределенный срок. До тех пор, пока вы не найдете себе другое место.
Лили вперила в него злой взгляд. Теперь ей нечего терять. Он играет словами, но, по сути дела, уволил ее. Она пыталась посмотреть на ситуацию с его точки зрения. Но видела перед собой лишь трусливого человека, не способного отстоять того, в кого он верит.