Венецианский бархат
Так что да, останки Иоганна должны отправиться домой. Я не понимаю лишь одного: почему именно мой муж должен везти их?
Вся эта идея была мне ненавистна. В глубине души я боялась, что если мой муж вновь приедет в Шпейер после того как в Венеции его постигло такое горе, он не захочет возвращаться обратно. Я думала, что если поеду с ним и буду ежечасно напоминать ему о радостях нашего города, он не забудет его необыкновенную красоту и не станет надолго задерживаться вдали от нее.
Кроме того, я считала, что обязательно должна поддерживать в нем чувство гордости. Без Иоганна он растерялся и стал бояться, что в одиночку не справится с их совместным деловым предприятием и оно развалится и зачахнет. И еще я знала, что если все дни этого долгого пути он будет один, то начнет мысленно рисовать себе самые черные картины. Хотя я не питала радужных ожиданий в отношении книгопечатания, которое целыми днями удерживало его вдали от меня, но никогда и не хотела, чтобы он бросил это занятие. На самом же деле я уже придумала, как помочь ему поскорее освоиться в городе, и надеялась, что за время пути сумею обсудить с ним свои идеи.
Такие я имела добрые намерения, но наше путешествие изначально не могло быть счастливым, не так ли? Все милые слова, которыми я хотела усладить его слух, вскоре замерли у меня на губах. Вместо благозвучия в собственном голосе мне все чаще слышались ворчливые придирки старой карги. И чем неуютнее я чувствовала себя в пути, тем заунывнее звучали мои жалобы.
Мы ехали и ехали, покачиваясь в седлах, а наши лошади иногда даже ухитрялись ронять на ходу конские каштаны. Несмотря на это, круп идущего впереди коня заставил меня вспомнить о том, как я появилась на свет. Облизнув губы, я взглянула на своего мужа, чтобы понять, не текут ли его мысли в том же направлении. Кроме того, я надеялась, что он предложит сделать остановку, чтобы мы могли ненадолго удалиться в кусты. На мгновение подобная перспектива приободрила меня, но все кончилось ничем. Теперь, когда тело Иоганна вытянулось в ящике позади нас, а макушки высоченных деревьев притягивали взор моего мужа, обращая его к Господу, он и думать забыл о той истории, которую я однажды рассказала ему, – о поездке моих отца и матери на двуколке. Он лишь держал меня за руку и гладил по голове.
«Что ж, так тому и быть», – вздыхала я про себя.
Иногда я больше не могла выносить толчков и рывков своей лошади и требовала, чтобы меня ссадили на землю, дав возможность пройтись немного. Но вскоре земля начинала бить меня по подошвам так, что ноги отказывались нести меня, и мне приходилось просить вновь подсадить меня в седло.
В прудах, мимо которых мы проезжали, неподвижно стояли длинноногие серые птицы, больше похожие на привидений, устремив на нас свои клювы, словно упрекая в чем-то. Вероятно, внимание их привлекал раскачивающийся гроб с телом Иоганна. Да и люди, которые попадались нам на пути, наверняка истово крестились при виде деревянного ящика, а иногда плевали через плечо, отгоняя злого духа.
Некоторым людям, среди которых есть даже венецианцы, нравится путешествовать. Не могу понять почему. Большинство завзятых странников просто невыносимы, они преисполнены самодовольства и историй, столь же невероятных, как и цвет их лиц. Нас с мужем приводили в содрогание эти вульгарные люди, напыщенные священники, купцы-всезнайки, которых мы встречали в пути: они страшно действовали нам на нервы, но при этом заставляли острее чувствовать удовлетворение друг другом!
Я боялась гостиниц, в которых мужчины пожирали меня глазами, ибо муж объяснил мне, что встречаются и такие мужчины, которые продают своих жен на ночь незнакомцам, чтобы заплатить за проезд. В таких гостиницах мой муж, настоящий великан, укладывал меня сверху, и я спала у него на животе, а он обнимал меня, и я чувствовала себя в полной безопасности.
Как ни странно, но мне куда больше нравилось ночевать в курятниках – да, мы останавливались и там. Я полюбила засыпать под негромкий шорох сидящих на насесте птиц. Их сонное квохтанье напоминало мне журчание воды в канале, протекавшем на окраине города.
– Правда, это похоже на наш дом? – с хитринкой спрашивала я у него. – Какие славные звуки, верно?
Но он не отвечал, и я видела, что, хотя мы проехали совсем немного, слово «дом» уже обрело для него двойной смысл и главное место в его душе вновь занял Шпейер.
* * *Дороги становились все круче. Перейдя через Вальтеллину, они стали подниматься по проходу, ведущему к Априке. Спутники и попутчики, отдыхающие за кружкой пива в гостиницах, с усмешкой говорили им, что эти скользкие и опасные тропки нужно рассматривать всего лишь как репетицию к пыткам, которые уготовили им высокие Альпы. Венделин, вспоминая свое путешествие в Италию, знал, что это правда, и не оставлял попыток убедить в этом жену.
– Как бы холодно и ветрено здесь ни было, какой бы усталой ты себя ни чувствовала, если ты намерена перейти со мной через Альпы, то должна понимать, что там эти тяготы возрастут вдвое или втрое. А ведь есть еще разбойники с большой дороги и кое-что похуже…
Его супруга невозмутимо отвечала:
– Они нас не побеспокоят, когда увидят гроб. Никто не захочет связываться с похоронной процессией. – Она сжимала губы, так что они превращались в тонкую линию, и говорила: – Едем дальше.
Венделин ощутил, как на него нахлынула теплая волна огромного облегчения. Он и представить себе не мог, что будет делать без ее объятий по ночам и ее сонного мягкого дыхания, щекочущего ему шею во сне.
Каждую ночь, сгрузив гроб с телом Иоганна в стойле или сенях, которые неохотно предоставлял им очередной хозяин, Венделин на некоторое время оставался наедине с братом, после чего обязательно благодарил лошадку, которая целый день везла на себе столь тяжкую ношу.
Он вслух разговаривал с гробом Иоганна, желая брату доброй и покойной ночи, после чего присоединялся к жене в гнездышке из одеял, которое она уже согрела для него.
Но бывали и другие ночи, когда он сидел на соломе, положив одну руку на гроб, и поверял Иоганну свои страхи и опасения насчет stamperia и ее сотрудников.
– Как мне быть дальше, Иоганн? – растерянно спрашивал он. – У меня нет того упорства и силы воли, которыми обладал ты. Я распорядился, чтобы во время нашего отсутствия людям платили по-прежнему. Но ты же понимаешь, что имеющихся денег нам хватит лишь до будущей весны. Что же мне делать?
* * *Меня тошнило, у меня подгибались ноги и кружилась голова, словно я выпила чего-нибудь крепкого. Тишина вокруг стояла такая, что мне казалось, будто я слышу дыхание птиц.
Мне не нравились домики, приткнувшиеся на вершинах гор, черные крыши которых походили на сложенные крылья баклана.
– Где же вода? – мысленно стенала я. – Где она?
Муж, однако, слышал меня и при случае указывал на ручейки и водопады.
Но это была не та вода.
Здесь, наверху, вода находилась в плену у земли. Она напарывалась на острые скалы в руслах мелких речушек и бросалась вниз с отвесных обрывов, словно желая покончить с собой, потому что не могла более выносить мук высоты.
– Бедная вода, – шептала я себе под нос.
Тем временем ветер, словно зверь, почуявший добычу, забирался мне под накидку и хватал за ноги.
Лошадь, везшая на себе гроб с телом Иоганна, переставляла ноги все медленнее и медленнее, задерживая всех нас. Мы останавливались посреди дороги и двигались дальше, не оборачиваясь, лишь заслышав позади себя запаленное дыхание вьючного коня.
В пути я прониклась еще бóльшим уважением к своему мужу. Подумать только – этот смертельно опасный путь они с Иоганном проделали вдвоем, ничего не зная о нашем городе и надеясь лишь на то, что он хорошо примет их. Теперь, когда он двигался по нему в обратном направлении, я видела, что он и сам думает об этом. Приехав в наш город, он потерял брата и начал большое дело, которое могло лишить его всех сбережений, прежде чем начнет приносить прибыль.