Из глубин

– Что значит «всё»? – менторским тоном вопросил Валме, мгновенье назад не помышлявший бросать вызов небесам, однако те ниспослали знак. Проснуться раньше даже не Давенпорта – Герарда, и смиренно сидеть под мокнущей крышей? Немыслимо.
– Я, кажется, спросил, что значит «всё»? – дабы смягчить суровость, Марсель сделал над собой усилие и совершил то, чего, без сомнения, ожидала толстушка, а именно ущипнул ее за тугой бочок.
– Ну… Свиной овраг сейчас хуже реки… Право слово, сударь, потонуть можно.
– А не свиные овраги у вас есть?
Оказалось, нету, потому что всяко придется спускаться с холмов, а вода, чтоб ее, свинским образом течет вниз и устраивает лужи, озера и болота, в которых если не тонут, то вязнут. Вода осенью – это мокро, холодно и тоскливо, но виконт уже закусил удила. Если нельзя ехать вперед, можно поехать назад, а потом свернуть к Кот-Роти. Там добывают песок, а песок не раскисает.
– Сударь, – напомнила о себе служанка, – об эту пору завсегда льет.
– Вот видишь, Лиза, – поднял палец виконт, – дождь не прекратится, так что прекратимся мы, разве что… Мне нужно написать письмо. Письменные принадлежности у хозяина найдутся?
– А как же сударь, – девушка в который раз хихикнула, – они много пишут и встали уже… В голове-то все не удержать, с таким хозяйством-то! Одного овса сколько покупают…
– Есть головы, – не мог не уточнить Валме, – в которые помещается все, включая овес и мировую скорбь. Нет, я говорю не о себе.
2
Первый маршал великой Талигойи не обязан самолично чистить лошадей, но что делать, если жизнь стремительно превращается в пляску среди не то тухлых яиц, не то ядовитых змей? Тут сбежишь даже не на конюшню, на кладбище. Покойники ни о чем не просят и ничего не требуют, а выходцы… Живые бывают и отвратней, и опасней.
– Ну что? – тоскливо спросил герцог Эпинэ своего полумориска. – Что скажешь?
Дракко ответил коротким фырканьем и чувствительным тычком в плечо. Роберу почудилось, что в переводе с лошадиного это значит: «Хватит отмерять, пора отрезать».
– Уверен? – Рука герцога скользнула по огненной гриве, такой же, как у жеребца из видений. Дракко еще разок фыркнул и прихватил хозяина за ухо. Не больно, а в шутку. В отличие от маршала конь был в отменном настроении и желал одного – пробежаться.
– Успеешь, – одернул Эпинэ расшалившегося друга, – мы с тобой еще погуляем, а сейчас мне нужно еще кое к кому…
«Кое-кто» прижал уши, однако войти позволил. С визитами Робера Моро смирился, но больше не подпускал к себе никого. Даже тех, кого знал по прошлой жизни. Королевские конюхи, воспринявшие смену власти с философским спокойствием, обходили черного демона по стеночке. В их присутствии мориск не желал ни есть, ни пить, глядел зверем и норовил врезать любому, до кого удавалось дотянуться.
Конечно, управа бывает и на таких: жажда сломит любую лошадь, но Эпинэ наорал на умника, предложившего оставить строптивца без воды. Робер не мог предать Моро, ведь он был тенью клятвы, о которой знали лишь Повелитель Молний и Повелитель Ветров. По крайней мере, Роберу хотелось думать, что Алва знает. И герцог Эпинэ самолично таскал ведра, возился со скребницей и проминал осиротевшего жеребца, несмотря на ревность Дракко и скрытые ухмылки конюхов, вбивших в свои дурные головы, что некоторым приспичило прибрать к рукам чужого коня.
– Здравствуй. – Маршал Талигойи медленно протянул руку к лоснящейся шее. Моро не отшатнулся, но и не потянулся вперед, оставшись стоять, как стоял. Жили только глаза, да вбирали знакомый, но все равно чужой запах влажные ноздри. Гематитовая статуя из мертвого города, которая вдруг почти ожила.
– Есть будешь? – спросил Робер, он всегда спрашивал, хотя Моро никогда ничего не брал из рук. Не взял и сейчас. Эпинэ выждал пару минут – пусть очередной раз привыкнет к неизбежности – и, взявшись за недоуздок, велел приниматься за уборку. Мориск коротко и зло всхрапнул, превратившись на мгновенье в живую лошадь. Робер с радостью бы забрал сироту к себе, но жизнь Первого маршала Талигойи протекала где угодно, только не в родовом особняке. Оставить жеребца там означало обречь его на заточение в деннике, от чего даже лучшая лошадь за месяц выйдет из порядка [7]. Эпинэ выбрал меньшее из зол и водворил подопечного в дворцовые конюшни. Альдо это не нравилось, Моро тоже.
 
– Монсеньор, осторожней!
Никола… Разыскал-таки! От некоторых удрать не проще, чем от судьбы.
– Ерунда, – Эпинэ скосил глаз на вновь окаменевшего мориска, – смерть от лошадиных копыт мне не грозит.
– Так то от лошадиных, – скривился южанин, – а эта зверюга впору разве что Леворукому.
– Ничего он мне не сделает. Что случилось? Ведь просил же…
– Велено к полудню проинспектировать городские казармы и доложить.
Раз «велено», значит, речь о его величестве Альдо Первом Ракане. Никола, хоть и прыгнул из отставных капитанов Талига в генералы Талигойи, благодетеля откровенно недолюбливал, вот и избегал называть по имени, не говоря уж о титулах. А Робер так же упрямо называл, поскольку считать Альдо другом мог уже с трудом. Когда-то это получалось само собой, но чем дальше, тем больше напоминало вранье.
Эпинэ угрюмо глянул на суетившихся конюхов, и те, не дожидаясь окрика, замахали вилами еще чаще. Казармы казармами, но не стоять же Моро целый день среди навоза. Никола промолчал, но Робер поймал довольный взгляд – маленький генерал откровенно радовался, что его «Монсеньор» не мчится, задравши хвост, исполнять приказ. Любопытно, что выбрал бы Карваль, окажись он между Альдо и Вороном? Между вроде бы старой дружбой и чем-то, что сам не знаешь, как назвать.
3
– Что происходит в городе? – Первый маршал Талига смотрит на встречающего его теньента. Вороной конь зло прижимает уши и долбит копытом плиты двора. Смуглые солдаты в беретах молчат и ждут. Чего?
– В городе волнения, – объясняет теньент Давенпорт. Он командует ночным караулом и знает, что творится в столице, то есть ему кажется, что знает. – Они охватили Нижний город…
– Тогда почему вы в казармах?
Почему? Чарльз не знает ответа, но он слышал, как полковник Ансел спорил с Мореном, а потом прошел к коменданту. Через десять минут Ансел вернулся и скучным голосом отчитал сержанта за дурно вычищенные мушкеты. Ворота закрыли, солдат погнали на плац. Гарнизон Олларии под несмолкающие колокольные вопли отрабатывал парадные повороты. До одури, до полного отупения.
Из-за стены тянуло дымом, орали взбудораженные птицы, по синему небу ползли черные полосы. Кто-то колотил в ворота, громко и отчаянно. Колотил и кричал, а они маршировали. Потом трубачи заиграли отбой, настало время ужина, и они отправились ужинать… Килеан-ур-Ломбах аккуратно резал ножом жареное мясо и говорил о диспуте в Нохе и о парадных алебардах нового образца, Морен отвечал, Ансел хмуро слушал, что делал он сам, Чарльз не помнил. Может, даже ел.
«Почему вы в казармах?» Бесстрастное лицо, ровный голос, белые парадные перья, а перчатки черные, походные. Чарльз Давенпорт первый раз видит Кэналлийского Ворона так близко. На Первом маршале Талига шикарный, с иголочки, мундир и белый плащ, из-за атласного плеча таращится встрепанный мальчишка в кирасе. Кирасы и на сопровождающих Ворона кэналлийцах, но сам герцог не унизился до забот о собственной шкуре.
– Господин комендант не счел нужным. – Килеан-ур-Ломбах – снулая рыбина, дурак, зануда, очень может быть, что подлец, но он старший. Старший, раздери его кошки! Что останется от армии, если наплевать на приказы? А что останется от совести, если выполнять все, что велят?
– Где он? – Небо за спиной Алвы отливает багровым, муторно и тревожно пахнет гарью.
– В своих апартаментах. – Господин комендант велел его не беспокоить, но говорить об этом нельзя. Истинная правда тоже бывает доносом.