Девочка, которая воспарила над Волшебной Страной и раздвоила Луну

Его голос слегка дрогнул.
Сентябрь пыталась быть суровой, и ей это не нравилось. Она не знала, что с этим делать. Суровость словно подсказывала ей что-то очень неправильное, к чему она не была готова. Это чувство лежало в глубине ее сердца, как головоломка из тысячи деталей, которые невозможно собрать вместе. Но вся ее суровость, которая, если разобраться, была еще совсем юной, рассыпалась, когда голос Субботы треснул, как стекло. Она коснулась его плеча очень осторожно, будто ее рука могла пронзить его насквозь.
– Я не могу сейчас об этом говорить, – прошептала она. – Лучше сразиться с йети. Он большой и злой, и это точно йети, а не кто-то другой. Весь этот мех, весь этот снег. Йети – это йети, тут все просто, и это по-своему привлекательно!
– Я так люблю поспорить, – прозвучал за ними хрипловатый, шелковистый, плюшевый голос.
Все четверо так и подпрыгнули.
Голос принадлежал существу, которое наблюдало за ними, перемалывая зубами жвачку из молодого побега молнии. Это была белая ослица с сильным и мускулистым телом и электрическими копытами. Только вот над ослиной холкой разворачивался великолепный павлиний хвост, на спине были сложены зелено-фиолетовые крылья, а там, где положено быть длинной лошадиной морде, им приветливо улыбалось человеческое лицо. У ослицы была смуглая, ореховая кожа. Курчавые серебристо-черные волосы покрывала круглая шапочка, увешанная фестонами из медных звезд и зубцов. Вершину шапочки венчал полумесяц на тонком шпиле. Существо не казалось таким уж юным: морщинки покрывали его, словно линии на карте, в углах темных глаз собрались лучики, а на лбу залегли глубокие борозды. Сентябрь вдруг поняла, что в Волшебной Стране ей не так часто встречались пожилые существа.
– Можете звать меня Канделяброй, если примете меня в ваш спор, – сказала она, подходя ближе. – Однажды я спорила со своей судьбой до тех пор, пока та не заткнула уши не начала молить о перемирии – а это значит, что в препирательствах мне нет равных. После этого моя судьба вела себя как положено. Она готова была узлом завязаться и босиком дойти до солнца, если только я посмотрю на нее косо. Именно так и должна вести себя приличная судьба, если хотите знать мое мнение, а вам лучше бы его знать, потому что это мои джунгли, а с тем, кто правит целыми джунглями, следует считаться.
Голова Сентябрь потяжелела и пошла кругом. В последнее время она слишком много мыслей вытеснила из головы, чтобы разобраться с ними позже, и все они теперь толпились вокруг с нетерпеливым ропотом. Но она не собиралась их впускать.
– Мисс Канделябра, простите, мы не собирались вторгаться в ваши прекрасные джунгли. Мы направляемся в Планетарий. Если надо заплатить подорожную или что-то в этом роде, мы готовы, но нам надо двигаться дальше.
Сентябрь сплела руки.
Канделябра сдала назад, повернулась и затрусила прочь, распустив павлиний хвост в свете грозы. На секунду Сентябрь подумала, что ослица их покинула. Однако ее худое заостренное лицо снова показалось из-за молниеносного дерева.
– Тогда пошли, – сказала она.
Они последовали за бледной ослицей по извилистой тропке Молниеносных Джунглей. От-А-до-Л толкал Арустук носом в задний бампер, катя ее вслед за Сентябрь и Субботой, которым показалось невежливым оставаться за рулем, когда их новая знакомая шла пешком. Полог леса над их головой увивали длинные тени, которые были похожи на лозы, но могли оказаться и гремучими змеями.
– Как вам удалось разговорить свою судьбу? – спросил Суббота Канделябру низким хриплым голосом. – Мне кажется, что судьба марида очень сурова и не склонна к общению.
Канделябра потрясла седыми волосами.
– В молодые годы я была такой сварливой Бурак, с какой вы вряд ли захотели бы повстречаться. Когда летом всходило солнце, на что имело полное право, я негодовала, потому что хотела снега. Если звезды светили ярко, я затевала пламенную речь о достоинствах темноты. Мои родители считали меня несчастной, мои кузены говорили, что я самое несчастливое существо из всех, кто когда-либо топтал Луну, и что, когда мне в следующий раз захочется поразглагольствовать об их недостатках и неудачах, я должна пойти и опустить голову в холодную воду. Они меня не понимали! Впрочем, никто никого не понимает. Другие – это головоломки, которые невозможно разгадать, споры, в которых невозможно победить, сейфы, которые невозможно взломать. Они и представить себе не могли, что я бывала по-настоящему счастлива, только когда спорила. Когда споришь со всей страстью, какая тебе дана, только тогда живешь по-настоящему. Вот почему во время спора вопят, восклицают и потрясают кулаками – разве может быть что-нибудь приятнее, чем добиться, чтобы другой увидел мир твоими глазами? Для чего еще все разговоры, шутки, истории и драки? Это и есть Оглушительная Магия! О, как я ее любила! Они видели только красномордую ослицу, но не видели моего пылающего сердца, полного знаний, которыми я просто обязана была поделиться с ними. Пока не передумаю, конечно. Какая радость в споре, если всегда побеждать? Зачем играть в игру, если нет шансов ее проиграть? Я обожаю, когда мне доказывают, что я неправа. Это так же прекрасно, как доказать, что ты права, если делать это правильно. Проблема в том, что большинство людей спорят только с друзьями и родственниками, хотя настоящий мастер знает, что в таких спорах ничему не научишься. Если никто из твоих знакомых не может опровергнуть твои утверждения, ты в опасности, и это чистая правда. Впрочем, я продолжу, отклоняться от темы спора – уловка дьявола! Когда никто из моей родни больше не мог ввернуть ни словечка – а это лучший способ вставить слово, когда никто не видит, откуда оно взялось, – я отправилась искать Саджаду, где хранится все, о чем стоит знать. Я была уверена, что там кто-нибудь обязательно превзойдет меня в споре. В конце концов, взросление – это вечный спор с родителями о том, повзрослел ты или нет. Ты вопишь «я-я-я-я-я» с того самого момента, как родился, а они вопят «нельзя-нельзя-нельзя» с того самого момента, как тебя родили, и все это продолжается до тех пор, пока ты не научишься их перекрикивать. Я побеждаю в споре, уходя от него и переключаясь на неведомое. Это средство хорошее, но последнее.
 
«Не это ли я сделала, – подумала Сентябрь, – ушла от спора».
Канделябра лягнула жемчужную почву:
– Вы ведь знаете, как выглядит судьба, не правда ли? Это просто игрушечная копия тебя самого, сделанная из гипса, изумрудов, немного ляпис-лазури, амбиций, совпадений, сожалений и чужих ожиданий, лени и надежды, наследственности, происхождения, всего того, чего ты боишься, плюс всего того, что боится тебя. И все это хранится в Саджаде! Так что я дошла до Плутона, чтобы узнать, где прячут Саджаду!
– Здесь есть Плутон? В моем мире тоже есть!
– О, Плутон есть во всех мирах! Именно там вселенная хранит полярных медведей, прошлогоднюю маринованную энтропию и запасную гравитацию. Если нет Плутона, значит, это не вселенная. Плутоны дают урок. Урок – это как путешествие во времени. Потому что, сама понимаешь, невозможно начать спорить, пока не выучишь урок, в противном случае ты просто бранишься с собственным невежеством. Но урок – это не что иное, как результат споров, которые другие люди вели тысячи лет назад! Тебе приходится сидеть тихо, и внимать, и воспроизводить их аргументы снова и снова, пока их болтовня не надоест тебе настолько, что у тебя окрепнут собственные аргументы. Ничему нельзя научиться без споров.
– Чему же учит Плутон Волшебной Страны?
– Это его дело – учить, а мое дело – не путаться у него под ногами. Я могла бы тебе сказать, но ты ничему не научишься, потому что не была на Плутоне, не сражалась с ледяными страусами и даже не скакала верхом на Недоверблюде до тех пор, пока он не рухнет в холодном поту, так что для тебя мои слова останутся словами. Они не будут ничего значить, кроме самих себя.
– Но кто знает, попаду ли я вообще на Плутон? – возразила Сентябрь. – Готова поспорить на весь штат Небраска, что в моем мире этого со мной никогда не случится, а куда идти в Волшебной Стране, мне выбирать не приходится!