Девочка, которая воспарила над Волшебной Страной и раздвоила Луну

– Если бы вы закрыли глаза, и просто слушали мой голос, и не знали бы, что я Тюгерротип, а не тигр, если бы вы не видели, что я всего лишь изображение на посеребренной пластине, а не упитанный, кругленький оранжево-черный джентльмен с ученой степенью, могли бы вы предположить, что перед вами стоит живой и настоящий представитель семейства Крупных Кошек? Благородного телосложения и имеющий склонность к сочинению музыки?
– Наверное, могла бы…
– Тогда какая же разница, живой я или нет? Я делаю все то же, что делают живые, – сказал Тюринг. – Вы знаете другой тест на живое – неживое?
Сентябрь невольно покосилась на Арустук. Эта машина менялась сама по себе: все эти подсолнухи, золотые рукоятки, раструбы граммофона. Только живые существа меняются сами, без вмешательства извне. Она сама едет, когда считает нужным, она в свое время сказала «нет» Синим Ветрам (хотя, может, у нее просто заело рычаг), и ей, как и Сентябрь, необходимо питаться, чтобы двигаться. И у нее Есть Права, если верить королю. Однако Сентябрь легче было бы применить слово «живая» к фотографии тигра, чем к собственному автомобилю.
– Красивая машина, – сказал Тюринг, проследив за ее взглядом.
– Вы думаете… – Сентябрь прочистила горло. Она ничего не говорила друзьям про изменения Арустук. – Думаете, она тоже может быть живая? Мне кажется, вы об этом кое-что знаете, потому я и спрашиваю.
Тюгерротип расхохотался.
– Знаю ли я что-то о жизни? О Живом? Я знаю, что такое казаться, о маленький примат. Я знаю, что такое выглядеть. Вот эта штука выглядит как прекрасный механизм. Но ведь и ты тоже так выглядишь. И я не стал бы, точно не стал бы заходить в этот дом. Мне очень жаль, что вы промокли и голодны, но если бы вы заняли мое место и стали бы есть мою клубнику, то в самом лучшем случае вас ждало бы фантастическое ртутное отравление. Если вы войдете в дом, то в итоге попадете в мою Страну – задом наперед, и вверх тормашками, и черно-белые.
– Вы сказали, что, когда кого-то снимают, он проходит через всю Страну Фотографии, – проговорила Сентябрь медленно, стараясь не потерять мысль. – Со скоростью, с какой щелкает затвор объектива. Но тогда эта страна должна вмещать в себя все, что когда-либо находилось перед камерой. Давно ли в Волшебной Стране занимаются фотографией? В моем мире – уже довольно давно. Вы не встречали здесь Город Фей? У него в самом центре еще выставлена напоказ такая гигантская лапа.
Тюгерротип потер полосатую щеку.
– Вполне возможно. Но я не знаю наверняка. Здесь, в Стране, столько городов! Однако я, кажется, видел похожее место, когда меня в первый раз проявляли – еще на пленке.
– Вы понимаете? – крикнула Сентябрь, обращаясь к друзьям. – У нас может получиться лучше, чем с объективами глассхобов! Тут должно быть все: и лапа, и город Терпение, даже те феи! Если нам повезет, мы сумеем увидеть, что там на самом деле случилось. Когда живешь с такой скоростью и можешь засайдерскинить куда попало все, что тебе не нравится, нужно просто снимать! Их жизни обогнали память, пнули ее и всласть на ней потоптались!
– Не сумеем мы увидеть, – возразил Аэл. – Ты оказываешься на той стороне в мгновение ока. Тигр так сказал. У тебя не будет времени озираться.
Тюгерротип сунул лапы в карманы.
– Ты, малышка, наверное, знаешь, что такое Пфизика. В Стране Фотографии пфизические законы работают по-другому. Когда ты смотришь, ты творишь волшебство. Я когда-то был знаком с одним львом по имени Вернер, фотографом в зоопарке для гроссмейстеров и падальщиков, – он готов был рассказывать об этом каждому встречному-поперечному, но никто не желал его слушать. Когда ты на что-то смотришь, ты его меняешь – одним тем, что смотришь. Это уже не просто какое-то яблоко – это яблоко, которое ваш друг Тюринг увидел, о котором он подумал и которое съел. Больше того: все, на что ты смотришь, не только изменяется само, но и меняет тебя. Фотограф делает кадр – но и сам остается на фотографии. Он есть, даже если ты ее не видишь. Он – тот, кто держит ящик.
 
– Вот и Канделябра похоже говорила про Плутон. Люди видят, как я одета, и говорят, что я Преступник, – сказала Сентябрь, обдумывая пфизику этого факта. – И я знаю, что порой действую как преступник – но только когда приходится!
«Или когда нестерпимо хочется», – подумала она, и в животе у нее что-то сжалось от острого чувства вины за то, что она натворила.
Тюгерротип кивнул.
– Они тебя видят и меняют тебя, и ты меняешься, потому что тебя увидели, и меняешь их, потому что они изменили тебя. Надеюсь, это звучит достаточно запутанно, потому что в Стране все еще хуже. Видеть и быть увиденным – в этом и состоит суть Страны Фотографии.
– Это все очень хорошо, но вы же не сказали: нет никакого смысла пытаться, потому что через миг вы вылетите. Значит, какой-то способ есть, – проницательно заметил Суббота, дергая себя за пучок волос.
Тюгерротип Тюринг нахмурил мохнатые брови.
– Нужно будет поймать вас в кадр в тот же миг, как сработает вспышка, – сказал он, – иначе вы сразу амальгамируетесь. Но я очень проворен. Яркое, резкое, динамичное изображение!
Суббота мечтательно посмотрел на домик из серебряных пластин.
– Здесь как дома. Все вместе, семейный ужин за столом, и кругом фотографии – портреты детей, воспоминания об отпуске, свадебные альбомы…
– И, может быть, здесь я буду в безопасности – нельзя же, в конце концов, сфотографировать проклятье, – негромко добавил Аэл. – Но мне это не нравится. Не хочу быть маленьким, плоским и черно-белым. Мне нравится моя собственная страна. В ней я красный, теплый и круглый!
– Но в фотографических процессах участвуют едкие вещества! – прошептал Суббота. – У нас наверняка будут ожоги, а что если мы по выходе окажемся где-нибудь в открытом космосе? Или снова попадем в Джунгли? Нельзя быть такими безрассудными!
Тюринг уже втащил на свою серебряную пластинку старинную камеру, какие были в фотоателье. Он установил треножник и уставился в объектив, заложив шторку за полосатые уши.
– Да, я безрассудна, – сказала Сентябрь другу. – Приходится – с такой-то работой, как у меня. – Она сделала паузу. – Как у нас.
– Встали рядышком, – скомандовал Тюгерротип. – Вокруг нашей хорошенькой машинки. Теснее, чтобы все влезли в кадр!
Тюринг широко раскинул свои могучие лапы, разинул свирепую пасть, оскалив серебряные зубы и вывалив серебристо-черный язык. В одной лапе у него была зажата резиновая груша.
– Внимание! – взревел он. – А теперь все сказали: «Эффект наблюдателя!»
В самый последний момент Аэл понял, что больше не в силах удерживать пламя, и оно вырвалось наружу – от страха, и от сомнений, и от великой ящеровой печали. Лиловая струя дугой изогнулась над серебристыми пластинами домов, шипя и сипя под каплями дождя.
Фотовспышка взорвалась, точно звезда.
 
Глава XVI
 
Страна Фотографии
 
в которой Сентябрь подвергается наблюдению и наблюдает
 
Сентябрь не видела ничего – только кромешную тьму. Ногам было тепло и мокро; поначалу ей показалось, что это лужа, куда их всех забросило ураганом. Однако влага поднималась все выше; вот она уже до колен, до пояса, до груди – и паника затопила Сентябрь еще быстрее, сдавила горло, не давая закричать. Жидкость уже текла по ее лицу, заливая глаза и рот. Сентябрь металась, била кулаками, но ничего не видела, ничего не чувствовала, никуда не могла двинуться.
Но вдруг – так же внезапно, как захлестнула ее, – эта влага исчезла, куда-то вытекла. Сентябрь открыла глаза и тут же принялась их тереть, закашлявшись.
Все вокруг было залито светом.
В доме Тюгерротипа не было задней стены; вместо нее открывался выход в еще один Азимут, просторный, серебристый и черно-белый, с оттенками угля, и пепла, и перламутра, и жемчуга, и пороха, и дыма. Не просто еще один Азимут – много Азимутов, один на другом, как страницы в книге. Повсюду, куда ни глядела Сентябрь, извивались фотографии, сходясь и расходясь. Глассхоб – это точно была она и никто другой, тяжелый фонарь болтался у нее перед глазами на обернутом водорослями стебле, а ноги были козьи, серые и мохнатые, – сделала было шаг в направлении Сентябрь – и в тот же миг дюжина ее копий прыгнули во всех направлениях сразу. Дома вибрировали, ходили ходуном, их изображения ложились одно на другое в три, четыре, восемь слоев толщиной. Однако толщиной назвать это было трудно. Толщина будто уснула, позабыв поставить будильник. Тюгерротип, тринадцать скачущих глассхобов, шатающиеся дома – и Сентябрь, и Суббота, и От-А-до-Эл – обладали толщиной, но не большей, чем лист бумаги. Все они были черно-белые: марид, мелькающий в бликах света, как потускневшее серебро, Сентябрь – лицо, плывущее в море чернильных шелков. Сентябрь посмотрела сверху вниз на Аэла. Ей потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что она сделала: посмотрела сверху вниз. На виверна, да. Он сейчас был ростом с волкодава, лишь на волосок ниже самой Сентябрь. Белые слезы набухли в его серебряных глазах – но не выкатились. Она распростерла руки и прижала Аэла к себе, и сердце ее слегка затрепетало, потому что она всегда хотела уметь так его обнимать, баюкать, прижимать к себе всего целиком, хотя она прекрасно знала, что он вовсе не комнатная собачка. Но бедный виверн отвернулся в ужасе и стыде, и сердечный трепет вмиг утих.