Девочка, которая воспарила над Волшебной Страной и раздвоила Луну

Суббота взял ее за руку. Она не слышала, как он подошел. Его пальцы в ее руке немного дрожали. Она очень обрадовалась, что он это сделал. Теперь ей не надо стоять в одиночку в пустынном лунном городе, как она стояла когда-то перед Маркизой, как стояла перед своей тенью.
Черная тень увидела их первой. Она замерла, задрожав от резкой остановки, таращась на них из-за бока кровавого купола – он что, еще увеличился? Сентябрь не могла сказать точно. Черная тень понюхала воздух. Это был огромный пес, мокроносый и длинноухий, со странно подсвеченным курчавым мехом, с заплутавшими в нем крошечными белыми звездочками, похожими на репейник. Пес выскочил из-за лунного волдыря, отбрасывая жемчужную бледную почву задними ногами. Он был таким большим, что мог бы смотреть Сентябрь и Субботе прямо в глаза – что он и делал, переводя взгляд бездонных черных глаз с одного на другую и обратно. Хвост его бил по воздуху из стороны в сторону.
– Тебе не получить ее, – прошептала Сентябрь, потому что легче уверенно говорить с собакой, чем с йети.
– Что именно? – раздался басовитый голос, похожий на длинный гудок из продуваемых всеми ветрами нот, отраженный морозным эхом. Сайдерскин повернулся к ним, показав морщинистое лицо, густо поросшее белой шерстью, поблескивая рогами в тумане рубинового света.
– Луну, – сказала Сентябрь и попыталась вложить в свой голос всю храбрость, которой она не чувствовала. У нее не было ни лапы, ни оружия, ни малейшего понятия, что делать, кроме как стоять и говорить то, что до́лжно. – Она не твоя – по крайней мере, не только твоя. Мне очень жаль, что с тобой так получилось, но ты должен знать, что фей больше нет. Я знаю, что тебе должно быть очень досадно. – Сентябрь глянула на усеченную лапу Сайдерскина. Могло ли так быть, что это тот самый йети, со стародавних времен? – Но ты растрясешь Луну, и она развалится на части, и в Волшебной Стране прольется дождь из обломков и огня, а я не могу тебе этого позволить.
– Прощенья просим, – проворчал йети, – но, по-моему, у тебя нет ни малейшего представления о том, что случилось со мной, или с погодой в Волшебной Стране, или вообще хоть о чем-нибудь, пусть даже о малейшем факте, о самой ничтожной вещи во всей Вселенной. Это всего лишь мое мнение, разумеется.
Черный пес раскрыл пасть, вывалил наружу розовый язык и тяжело дышал с широким оскалом. Сентябрь видела его глубокую темную глотку.
Сентябрь наклонила голову.
– А вы – Конденсатор? – спросила она пса.
Он слегка взвизгнул, как человек, издающий что-то вроде короткого смешка, который служит не столько смехом, сколько знаком препинания.
– Меня зовут не так, но это тоже хорошее имя. Очень даже неплохое, – пролаял он.
Сайдерскин присел и приложил свою огромную черно-синюю лапу к крутящейся поверхности красного купола в том месте, где тот касался потрескавшейся меловой лунной почвы, каменных плит и дерна, беспорядочно разорванного в клочья.
Сентябрь и Суббота наблюдали, парализованные страхом и присутствием большой и очень бдительной собаки, как йети перемещал пальцы странными кругами, каждый кончик пальца по своей траектории. Налетел ветер; полуденный свет померк, будто книга захлопнулась, в мгновение ока поменяв золото на черноту. Звезды переполошились и заспешили по небосклону. Золото вернулось и снова ушло, мелькая, словно страницы в маленьких книжечках, на которых танцуют маленькие фигурки, если листать их достаточно быстро. В сердце Сентябрь нарастало и крепло сильное беспокойство. Йети глянул на них. Его лицо преобразила грубая, потрепанная непогодой улыбка. Она выглядывала из глубины лица, как улыбка вулкана.
– Лучше, когда оно под рукой, – сказал он с некоторой застенчивостью, спрятанной за рычанием, и поднял здоровую лапу. – Еще лучше, когда есть обе, но такого со мной давно не бывало. Можно, конечно, лупить время по голове отрубленным куском плоти, но мое тело принадлежит мне. Никто не может использовать его лучше меня. Время ни с кем не дружит – времени чужды светские манеры, оно никогда ни перед кем не придержит дверь. А я вот держу дверь для времени одной здоровой лапой. – Звезды над ними замедлились, и над открытой пыльной чашей Луны спустилась мгла. – Я был совсем юн, когда потерял лапу. Утратил навсегда, все из-за собственной беспечности. Теперь-то я это знаю. Я встречаюсь с горой. Собираюсь ее украдкой поцеловать. Планировал даже жениться на ней в полночной тьме. Самая красивая гора на свете, сверкает снегами всюду, где положено, богата гранитом, турмалином и серебром, крепкая и разумная, закаленная эпохами опыта. Когда она меня увидела, ее сосновые деревья встали дыбом, и ветер в ее вершине просвистел мое имя. Когда я увидел ее, то почувствовал, что реки прорываются сквозь камень моего сердца и преображают меня.
 
– Все ли йети женятся на горах? – вежливо спросила Сентябрь.
Сайдерскин хитро улыбнулся.
– Только те, кому повезет, – ответил он. – Она согласилась встретиться со мной, подобрать свои предгорья и прийти ко мне, бросив своих сестер и братьев, которые следят друг за другом, не смыкая глаз. Я был первым. Я был пылким. Я был молод. Я заблудился в мечтах о жизни на ее склонах, то быстрой, то медленной, о ежедневной близости с ней, о мелочах обыденной жизни гор: у какой лисицы появились лисята, а какая свалилась с края утеса, какие лавины собирались заглянуть на чай, и что там такое творится в безмолвных лугах гипноромашек, отчего сосновые шишки опадают тысячами. Некоторые смотрят на гору и видят только ее вершину. Я же смотрел глазами влюбленного и видел дрожание каждого камешка. Я настолько погрузился в предвкушение будущего счастья с моей горой на моей горе, что не разглядел ловушки – грубого, глупого, идиотского капкана, в который не попался бы даже укушенный пчелой медведь, – пока этот капкан не захлопнулся на моем запястье. Возлюбленная гора услышала мои крики ярости и боли и сбежала. Ее топот потряс меня до основания. Я был зол на себя. Когда некого винить, кроме себя, злишься особенно сильно. Сколько же бед обрушилось на меня из-за одного бездумного движения лапой! – Сайдерскин ввел один из своих пальцев, толстых и длинных, как молодые деревца, внутрь нарыва, бесконечно медленно и терпеливо. Он копался внутри, как лемур, который ищет насекомых в коре дерева. Отдаленное громыхание и дрожь раскатились вокруг них ниоткуда и отовсюду. – Но йети не такие. Мы другие. Мы – дети Луны.
– Если вы дитя Луны, – выкрикнула Сентябрь, – как же вы можете ее так мучать? Что это пробивается из-под нее? Я бы никогда не стала ломать кости и выкручивать суставы моей матери, как вы.
Словно в подтверждение ее слов, поверхность под ногами резко накренилась. Сайдкерскин все копался во внутренностях красного купола. Сентябрь едва не рухнула на черного пса. Они с Субботой вцепились друг в друга, а лунотрясение меж тем накрыло все Терпение. Сайдерскин склонил голову на сторону.
– А ты знаешь, что такое Луна, девочка?
– Луна – это Луна, она вращается вокруг Земли.
– Ну, правильно, конечно. В том же смысле, в каком девочка – это девочка и обращается по орбите жизни. Луна – это не просто Луна. Ничто не равно только себе. Луна – это Луна, сейчас и во веки веков. Однако она живая. И как все живое, она растет, и старится, и бунтует в надлежащем возрасте, увязывается за проезжими планетами, капризничает и упрямится. Просто ее порывы настолько сильны, что становятся и нашими порывами. Всего месяц – и ее лик меняется, а у кого не так? Какое существо тридцать первого числа равно самому себе первого? За такой промежуток времени может случиться что угодно. Но когда Луна меняется, она хранит время для мира, над которым парит. Она подтягивает приливы повыше, как одеяло, когда ей холодно, и отталкивает их обратно, когда ей слишком жарко. Так вот она и гонит вперед часы дня и ночи. Открою тебе правду: сердце Луны – это месяц. Она – движитель, и по мере того, как она поворачивается, она раскручивает месяц за месяцем, как страницы книги в полете. А внизу народ пакует их в календари и понимает ритм мира. От полной Луны до полной Луны, и так двенадцать раз в году. Думаю, ты понимаешь – Луна производит время. Все Луны этим заняты. А йети, рожденные на Луне, вскормленные на лунных скалах, вспоенные ее талым снегом, – они как часы, во плоти и крови, которые разгуливают и разговаривают, и распевают детские песенки, для вечности. Когда феи и эльфы забрали мою руку – а это действительно рука, знаешь ли. Не лапа, а рука. Рука, которая пользуется инструментами и манипулирует предметами, прикасается к лицам любимых и весело отсчитывает годы.