Господин следователь (СИ)

Прикинув, что Череповец появился в результате реформы Екатерины, войн до сей поры тут не было. Наполеон до этих мест не дошел, да и отстаивают города не с помощью челобитных. Во времена Смуты поляки сюда приходили, все сожгли, только города еще не было.
— Наш город два дня рождения имеет, — важно сообщил канцелярист. — Первый день, когда матушка императрица свой Указ подписала. И было это 4 ноября 1777 года. А во второй раз нас открыли уже при государе Александре Павловиче. В промежутке, между матушкой и Александром, когда наш город император Павел закрыть пытался, купечество череповецкое никак не хотело, чтобы город селом сделали.
Вот тут я вспомнил. Император Павел, взойдя на престол, многие реформы своей матери пустил под хвост пушистому зверю. В том числе, приказал обратить многие уездные города, учрежденные Екатериной, в «первобытное состояние» — то есть, в деревни и села.
— Купечеству-то какая разница — город это или село? — спросил я.
Наверное, историку положено знать такие тонкости, но я не помнил. Я нынче не вспомню, чем купец третьей гильдии от купца первой отличается. Не интересовался.
— Очень даже большая разница, — всплеснул руками архивариус. — Ежели, это город, купечеству местному, которое в третью гильдию записалось, по всей губернии торговать можно.
— И кой-хрен разница? — пожал я плечами. — Купцу-то не все равно? Сидишь в селе и торгуешь.
— Если ты купец третьей гильдии, то обязан в городе жить, — наставительно сообщил Михаил Артемович. — Но коли город в село обратили, так должен ты теперь мещанином стать или крестьянином. И торговать тебе уже можно лишь в самом селе. Хочешь в купцах остаться — в другой город надо переезжать. Кому захочется уезжать? И куда? В Устюжне или в Белозерске своих купцов хватает, да и расходов много. И не сидят купцы в городе, ездят, зерно, шерсть со льном, да все прочее закупают. Опять-таки — Шексна у нас тут, вся торговля на реке держится. Если уезжать, сплошное разорение.
— Так если говоришь, — перешел я на ты, — что закрывали Череповец, то купцам уезжать пришлось?
— Не, тут все хитрее, — покачал головой архивариус. — Сумело наше купечество убедить господина губернатора, через него и государя, что город Череповец останется как посад. — Видя мои непонимающие глаза, Михаил Артемович пояснил: — Посад, это тоже город, но у него уезда своего нет. И власти в городе нет — ни городничего, ни полиции, ничего. Но коли посад — город, то и купечеству не возбраняется там жить. А наши купцы постановили — на свои средства станут городничего содержать, собор Воскресенский, да еще и все подати положенные платить. До восемьсот второго года сами все и платили, пока государь-император Александр Павлович не повелел Череповец опять уездным городом сделать.
— Молодцы, — искренне похвалил я купечество. — Как время выберу, обязательно к вам зайду и со всеми документами ознакомлюсь. Авось, мы с вами даже книжку напишем по истории города.
— А вот еще папочки стоят, — снова ринулся канцелярист к полкам. — Вот, тутотка — о Череповецком ополчении. Тысяча человек в двенадцатом году в ополчение ушло из уезда, а живыми вернулось всего шестьсот. Или о том, как к нам Александр Павлович приезжал. Он, как раз через наш город в Таганрог ехал, там и умер. Вам не интересно посмотреть?
Мне было жуть как интересно. Всегда интересовался историей провинциальных городков. Не зря говорят, что работа историка чем-то похожа на работу следователя. Но сейчас передо мной стояла другая задача.
— Нет, дражайший Михаил Артемович, историческими штудиями станем заниматься в другой раз, — решительно пресек я ретивого краеведа. — Мне бы сейчас поискать какую-то бумажку, документ, где фигурирует Антип Двойнишников. Его жалоба или напротив, на него кто-то жалуется. Вполне возможно, что было это давно.
Михаил Артемович смотрел на меня со скепсисом и я его прекрасно понимаю. Сказал бы кто, что разгадка таинственного убийства таится где-то глубоко и далеко в прошлом, решил бы, что человек либо Агаты Кристи начитался, либо слишком часто пересматривает аглицкий сериал «Чисто английские убийства». Но у авторов детективов всегда находятся либо свидетели, либо какие-то документы. У нас люди так долго не живут, а документы имеют свойство исчезать. Да и вообще — нелепо думать, что кто-то соберется мстить через двадцать лет. За это время желание мстить отомрет само-собой.
 
— Так ваше благородие, поискать-то можно, — почесал затылок канцелярист. Опять указал на свои бумажные сокровища, сказал: — Тут ведь, бумаг-то много. Каждую перебирать, на это месяц уйдет, а то и больше.
— Месяц? — удивился я.
— Месяц, если не два.
Цепким взглядом историка, перелопатившего не один десяток килограмм «единиц хранения», я хмыкнул:
— Согласен, если все перетрясти, работы на месяц.Но если с учетом, что мне не нужен восемнадцатый век, да и в девятнадцатом можно смело выкидывать первую четверть, документов останется всего ничего.
— Ваше благородие, если бы при дневном свете — так завсегда пожалуйста. Но тут, вишь, света маловато. Окошко-то маленькое. Чулан здесь был, а в чулане кто окно станет широкое прорубать? Часиков с девяти до трех — посмотрю, а дальше что? Городская дума мне жалованье отпускает — семь рублей в месяц, а на олеин денежек не дает. На свечки отпускают рубль, а за рубль много ли свечечек-то купишь? Свеча — три копеечки штука, если восковая. Сальная — та дешевле будет, но от нее копоти много, бумагам это вредно.В сумерках — особенно зимой, по три свечи уходит.
Сетуя на жадную администрацию города, Михаил Артемович почесал затылок, потом принялся расчесывать подбородок. Ишь, ведь врет, собака такая. И глазенки хитрющие. А олеин что такое? Кажется, пальмовое масло. Разве оно уже было?
— Так за чем дело стало? — улыбнулся я, делая вид, что не понимаю.
— Я же и говорю — маслица олеинового надо купить. Или свечечек бы не худо. И не сальных, а восковых.
Значит, из меня таким витиеватым способом выжимают взятку? Не совсем взятку, мзду. И ведь знает, скотина, что я судебный чиновник и сын вице-губернатора. Рыкнуть на него, что ли? Допустим, нарычу, так что толку? Будет он свои архивы месяц, если не два перебирать, потом скажет — ничего, мол, не отыскал. Плавали, знаем.
— А если я вам сам свечек куплю? — поинтересовался я. — Сколько нужно? Десять? Пятьдесят?
— Не, ваше благородие, лучше не стоит. Купить-то вы купите, а если не тех?
— Гранаты у него не той системы, — со вздохом сказал я.
— Не понял-с? Что за гранаты?
— Это я так, к слову, — хмыкнул я. Мысленно вздохнув, спросил: — Рублика хватит на свечки?
— Ой, ваше благородие, предостаточно! — расцвет канцелярист-архивариус.
— Вот, Михаил Артемович, тебе рубль, — припечатал я к столу архивариуса бумажку. — Если ты мне отыщешь хоть какую-то зацепочку, да хоть упоминание о Двойнишникове — случай какой странный, непонятки, то выложу я тебе еще рубль. Нет, даже полтора. Договорись?
— Ваше высокородие, я со всей душой, — окончательно расцвел архивариус, повысив меня в чине аж до 5 класса. — Вот, вечерочком свечек куплю, с завтрашнего дня и засяду. Что-то такое вертится, но не помню. Искать надобно. И как найду — сразу же сам к вам и прибегу.
  
Глава шестнадцатая
 
Французский роман
 
Сегодня со службы пришел позже обычного. Городовые поймали на базаре воришку, отбили его от мужиков, пожелавших намять тому бока и доставили в арестантскую. Если бы не полиция, в горячке и убить могли. Говорят, бывали прецеденты. А мне, соответственно, пришлось снимать показания с потерпевших — их двое, а потом и допрашивать самого злоумышленника — парня лет двадцати пяти, с синяком под глазом.
Можно бы все это дело назавтра отложить, посидел бы воришка в камере, никуда не делся, но я уж решил все сделать, как здесь говорят «за один скрип». Да и спешить мне, в общем-то некуда. Буду опять сидеть дома, перелистывать старые книги, изучать родословную Дома Романовых, чтобы не перепутать великого князя с простым князем. Тоска. А тут появилась возможность показать свое трудолюбие. Никто не оценит, но это я как-нибудь переживу.