Господин следователь (СИ)
— Очень вкусные огурчики, — похвалил я женщину. Та, слегка зарделась, потом спросила: — Вы рюмочку не желаете? Мой-то, царствие ему Небесное, всегда под огурчики рюмочку опрокидывал.
Может, я бы и выпил рюмочку, но пить одному?
— А вы мне составите компанию?
Разумеется, хозяйка сразу же отказалась, а я остался верен принципам — не пить одному. А еще лучше вообще не пить.
Любопытно, что сегодня хозяйка нарушила собственное правило — не говорить с постояльцем, пока тот не закончит ужин и задала вопрос, который раньше не задавала:
— Иван Александрович, а у вас в Петербурге была девушка?
— Была, — кивнул я.
— И что? Она не согласилась стать вашей невестой?
— Почему не согласилась? Откуда такие выводы?
— Если бы у вас была невеста, вы бы ей письма писали, — рассудительно сказала Наталья Никитична. — А вы письма только матушке отправляете, в Новгород.
Вот они, глазастые женщины. Все-то увидят! Может, она уже почувствовала, что постояльцу приглянулась девушка в храме? А коллежская асессорша не унималась:
— А почему девушка невестой не стала? Или у нее родители небогатые да неродовиты?
Что бы такое соврать-то замысловатое? Что-то там Ленка вещала про свои польские корни и про то, что она из шляхты? Вполне возможно. У поляков самое большое количество дворян на душу население.
— Не знаю, богатая она или бедная. Все дело в том, что она была католичкой.
— Так могла бы и православие принять. Вон, наш аптекарь Соломон Зейфман не так давно святое крещение принял, православным стал. А уж католикам-то совсем просто. Им только покаяние принести за отступление от христианства. Девушке даже креститься не нужно было.
— Матушка у нее хотела, чтобы зять ревностным католиком был. Поэтому — не срослось.
Что-то я совсем бочку накатил на Оксану Борисовну. Верно, ей там, в покинутом мире икается.
Когда пришла пора пить чай, я вспомнил заплаканные глаза хозяйки и спросил:
— Наталья Никифоровна, а что вы сейчас такое читали, чтобы поплакать?
— Француза одного, очень душевно пишет, — неопределенно ответила Наталья Никифоровна, не называя автора. Потом вдруг спросила: — А вам нравятся французские романы?
— Конечно, — кивнул я. — Бальзака с удовольствием читаю, и Александра Дюма люблю.
— А вам который из Дюма больше нравится? — оживилась хозяйка.
— Дюма-отец, разумеется, — сообщил я.
— И что вы у него читали?
Ну вот, начинается допрос. Но я терпеливо начал перечислять, вспомнив не только книги о мушкетерах, Монте-Кристо и королеве Марго, но и те, о которых мало кто вспоминает — «Сильвандир» и «Женщину с бархаткой на шее». Вспомнил все, что уместилось в красненькое издание сочинений в двенадцати томах. Отец умудрился когда-то купить.
— Вот это да! — пришла в восхищения квартирная хозяйка.
— А все-таки, что вы читали? — не унимался я.
— Ле Жиль Блас, — словно бы нехотя сказала Наталья Никифоровна.
Женщина ответила так, как ответил бы человек, хорошо владеющий французским языком. Если отбросить ле, то получится — Жиль Блаз или Жиль Блас. Слышал где-то.
— Кажется, это герой какого-то романа? — спросил я.
— Да, это из романа мосье Лесажа, — кивнула хозяйка. — Жиль Блас — герой его романа. Плутовского, нам с сестрами маменька его запрещала читать.
Мосье Лесаж? А это не тот ли, что «Хромого беса» написал? Про беса читал, правда — очень-очень давно, еще в школе, а вот плутовской роман — нет.
— А теперь наверстываете? — усмехнулся я.
— Нет, Лесажа я еще в Устюжне прочла. Как только матушка в деревню уехала, так я и прочла. А это Жиль Блас — это журнал такой, в Париже выходит.
Вишь ты, журналы она из Парижа получает. Да еще и на французском читает.
— А из Парижа — не дорого журналы выписывать? — поинтересовался я.
— Еще как дорого, — вздохнула хозяйка. — Один номер пять рублей стоит, да пересылка рубль.
Я ошалело посмотрел на Наталью Никифоровну. Верно, во мне проснулся математик, потому что я быстренько все умножил и получил семьдесят два рубля.
— Я не сама покупаю, — поспешно пояснила квартирная хозяйка. — Сестра, что в Устюжне, с двумя подругами вскладчину берут, а когда сами прочтут, то мне отправляют. У сестрицы моей муж купец первой гильдии, ему лестно, что на дворянке родовитой женат, вот он и позволяет ей разные капризы.
— Так все-таки, что вы такого в журнале прочитали, что заплакали? — продолжал я приставать к бедной женщины.
— Так вы, человек еще молодой, неженатый…
Вот оно как? Это у меня хозяйка — поборник морали? А там, скорее всего, что-то неприличное для «молодых и неженатых»? Попробую догадаться. Кто там у нас в это время романы писал, якобы, непристойные?
— Уж не Мопассана ли вы читаете? — выпалил я наугад и судя по выражению лица — угадал. — И что там печатают? «Милого друга»?
— Милого друга? — переспросила хозяйка. — А что это?
Кажется, попал я впросак[1]. Помню, что Мопассан участвовал во франко-прусской войне и умер рано, лет в сорок, но что и когда он написал — не помню.
— Где-то читал, что господин де Мопассан такой роман собирается писать. О молодом человеке, что делает карьеру благодаря женщинам.
— Вот как? — заинтересовалась хозяйка. — Надо будет сестре написать — не слышала ли чего-то о новом романе? — Подумав, хозяйка махнула рукой. — Роман господина Мопассана называется «Une vie».
— А если по-русски? — попросил я. Стыдно признаваться в своем незнании французского языка, но изображать знание перед женщиной, читающей Мопассана в подлиннике, еще глупее. Решил соврать. — Я в гимназии английский учил, и немного немецкий.
— В гимназии не учили французского?
Наверное, если бы я признался в том, что не верю в бога, удивление хозяйки было бы куда меньше. Атеизм нынче входит в моду, наслышан от коллег, но чтобы выпускник гимназии не знал французского языка, в ее понимание не укладывалось.
Я сделал виноватое лицо, развел руками — мол, так уж вышло. А та девчонка, что в храме, наверняка по-французски говорит. И мне в голову пришла замечательная идея.
— Наталья Никифоровна, а вы не можете меня научить французскому? Вечера у меня свободные. И за работу я вам платить стану.
— Да какая же из меня учительница? — захлопала глазами квартирная хозяйка. — Меня с сестрицей французскому языку пленный француз учил — ему уж, почитай, лет сто было. Если не сто, то восемьдесят, уж точно. Целых четыре года мосье Жерар нас учил, пока не помер. Он в восемьсот двенадцатом году в плен попал. Неподалеку от Устюжны сосновая аллея есть, которую пленные французы сажали. Его сотоварищи вернулись, а этот остался. Женился, в Устюжне теперь дети живут, внуки. Фамилию им дали — Французовы.
Пока Наталья Никифоровна рассказывала о своем домашнем учителе, я «вычислил», что за роман был опубликован в журнале. Коль скоро это не «Милый друг», а название «Монт-Ориоль» я бы понял без перевода, то остается только один. У французского писателя было написано лишь три романа, а остальное, либо рассказы, либо повести. Наверное, если бы Мопассан не умер в расцвете лет, то написал бы больше.
Подождав, пока хозяйка сделает паузу, я торжественно заявил:
— Я понял, что за роман вы читали. «Жизнь». Только не понял — что в нем такого, неприличного? Девушка выходит замуж, узнает, что муж изменяет…
— Эх, все мужчины одинаковые. — вздохнула хозяйка, вытаскивая носовой платок.
Нет, ну чего это она? Читал я этот роман, ни разу плакать не захотелось.
— Так что, возьметесь за мое обучение?
[1] Попал. Роман выйдет только через два года.
Глава семнадцатая
Я травлюся сам!
Мой письменный стол никогда не пустует. Лежат на нем и книги, и брошюры, и газеты. Со стороны это производит впечатление — мол, трудится следователь, хотя на самом-то деле печатная продукция касалась не юриспруденции, а экономического и демографического состояния России. Насколько информация мне пригодится в дальнейшем и не знаю, но находиться в курсе хозяйственных и культурных дел я просто обязан. Вон, Мусоргский «Хованщину» поставил, в петербургских газетах ее ругают. Увидел некролог на смерть Тургенева. А что, он до сих пор жив был?