Господин следователь (СИ)
Миновав кухню, уловил ароматы куриного супа, выбивающиеся из русской печки сквозь заслонку, сглотнул слюну, слегка удивился, что помимо обычных полок с посудой, в углу пристроился старинный резной буфет, заполненный фарфором (наверное, от мальчишек подальше?), прошел в первую хозяйскую комнату. Небольшой, но очень изящный столик для рукоделий (видел такие в музее, век восемнадцатый), высокая этажерка, забитая книгами и журналами, массивный платяной шкап, а дальше занавеска, отделявшая комнату от спальни. Плотная ткань не могла заглушить звуки плача.
В спальне образа на стене, под ними кровать, где лежит Наталья Никифоровна. Рыдает так, что бедный Тишка, сидевший рядом, прижимает ушки.
Опустившись на колени перед кроватью, осторожно погладил женщину по плечу.
— Наталья Никифоровна, простите, если чем-то обидел.
Квартирная хозяйка не отвечала, продолжая содрогаться в рыданиях.
— Н-ну, Наталья Никифоровна, хватит плакать, — продолжил я успокаивать. — Если, не то сказал, простите за ради бога или прикажите убираться— тотчас же съеду. Только объясните — что сделал не так?
Куда съеду и зачем мне нужно съезжать, не знал. Но на эти слова по-прежнему никакой реакции, а один только рев.
— Станешь много реветь — некрасивой будешь.
Кажется, кое-чего добился. Наталья Никифоровна перестала плакать и притихла. Наверное, пытается осознать — что ей такое сказали? Ура, первый шаг сделан.
Поднявшись с колен, осторожно присел на край кровати, опять принявшись поглаживать женщину по спине:
— Наталья Никифоровна, Наташа, ну что ты, как маленькая? Плакать не нужно, просто скажи — чем я тебя обидел?
Моя хозяйка перевернулась на спину, и принялась вытирать слезы уголком косынки. Хмыкнув, вытащил из кармана свой носовой платок.
— Чистый, еще ни разу не пользовался. Ну-ка, носик вытри.
Наталья Никифоровна убрала слезы, промокнула нос, а потом тихо сказала:
— Иван Александрович, разве можно такое говорить женщине, у которой нет детей?
— Не понял, что я не так сказал? Тишку с ребенком сравнил, а тебя с мамкой?
— Ага.
Хозяйка снова легла, повернувшись к стене. Опять рыдать собирается? И на меня так обиделась, что не желает разговаривать?
Я потянулся к ней — неудобно и далеко, скинул тапочки и прилег рядом. Прижавшись к спине, обтянутой блузкой, обнял женщину безо всякой задней мысли. Только успокоить хотел!
— Наташа, Наталья Никифоровна, ты уж меня прости. Честное слово не хотел я тебя обидеть.
Я еще что-то бормотал, а рука случайно отыскала «прореху» спереди. Верно, пуговка расстегнулась, а моя ладонь — опять-таки, совершенно случайно, пролезла поближе к женскому телу. Там, правда, нащупывалась ткань сорочки, но коли рука пойдет чуточку выше, то расстегнутся еще несколько пуговок, а мои пальцы…
И почему-то подвели губы. Вместо того, чтобы говорить слова, которые я собирался сказать, они вдруг принялись целовать женскую шею.
Наталья Никифоровна вначале лежала молча, не шелохнувшись. Потом она осторожно повернулась ко мне. Глаза, еще красные, стали круглыми, а в них таилось… Не гнев, а любопытство и еще что-то.
— Что вы творите, Иван Александрович? — спросила женщина шепотом. — Нельзя так, грех это.
Надо бы что-то сказать в ответ. Только, зачем отвечать, если можно просто поцеловать? Наталья не отстранилась, а ее губы, поначалу остававшиеся безучастными, начали отвечать на мои поцелуи. Да еще как отвечать!
И кто придумал такое количество пуговиц на женской блузке и отчего юбку нельзя просто расстегнуть, а пришлось развязывать какие-то тесемки? Зато мои жилет и штаны слетают быстрее. Я раньше ворчал — мол, неудобные, стягивать трудно, а сейчас сам не понял, как они оказались на полу.
А потом Наталья Никифоровна снова плакала, уткнувшись в мое плечо, а я снова поглаживал женщину и опять растерянно бормотал:
— Наташа, ну что ты…
— А я уж думала, что и не женщина больше.
— В каком смысле? — не понял я.
— Семь лет я с мужчиной не была, — призналась женщина.
— Семь лет⁈
— Так что такого? Супруг болел, не до баловства ему было, а после смерти — так и не с кем. Замуж во второй раз никто не взял.
— Любовника завести не пыталась? — поинтересовался я.
Наталья притихла. Думал, сейчас скажет — мол, грех это, любовника заводить, но ответила по-другому:
— Врать не стану, если бы нашелся кто по душе — так и обзавелась бы. Ваня… Иван Александрович, сам подумай, откуда любовники в Череповце возьмутся? Это ведь не Петербург, и даже не Новгород. С кем попало не хочется, а с кем хотелось, так ему не нужна. Любовник, не котенок, чтобы пойти, да найти. Так и котенка-то не скоро отыщешь.
Неожиданно моя квартирная хозяйка подскочила. Придерживая рукой красивую грудь, тревожно спросила:
— А Тишка где?
— Да вон он дрыхнет, — усмехнулся я, показывая на маленького хищника, заснувшего на сброшенной одежде.
— Ух, а я испугалась — не придавили ли мы котейку? — с облегчением выдохнула Наталья Никифоровна, опускаясь на постель.
Какое-то время мы лежали молча. Наталья смотрела в потолок. Не выдержав, спросил:
— Не сердишься на меня?
— Сержусь? — удивленно вскинулась хозяйка, потом улыбнулась. — Если уж сердиться, так я сама на себя сердиться должна. Тебе и всего-то двадцать лет, мне уже тридцать семь. Какой с тебя спрос? Мальчишка ты еще, хотя и судебный следователь.
Мне стало немного обидно. Как, какой спрос? Ведь это я проявил инициативу. Не специально, так получилось, но не остановился, когда это было возможно.
— В прежние времена, если в доме сын подрастал, начинал на женщин засматриваться, то умные родители в горничные толковую девку нанимали, — сообщила Наталья Никифоровна. — Понимаешь, зачем?
Еще бы не понимать. Умные родители понимают — растет сынок, трудно постоянно перед глазами держать. А с толковой горничной он не побежит искать легкой и доступной любви, не подцепит венерическое заболевание и не влюбится в проститутку. С «толковой» прислугой могут быть иные проблемы — забеременеет и начнет требовать денег, но и это решаемо.
— Но ты-то не горничная, а дворянка. Вон, как ты память о муже хранишь. Это я во всем виноват.
Наталья Никифоровна засмеялась, потом чмокнула меня куда-то в нос.
— Ох, Ваня, ты меня уморил. Сам, видите ли, виноват… Может, я только этого и ждала, чтобы ты пришел? Не самой же к молодому парню лезть? Приду, а он меня взашей погонит, стыдоба.
Я только вздохнул и покрепче обнял женщину, задумавшись на пару секунд — как же моя кареглазая гимназистка? Или мне показалось, что влюбился?
Нет, не показалось. В девушку — полную тезку своей бывшей жены, я и на самом деле влюблен. Одну люблю, с другой трахаюсь? Где моя совесть?
Совесть что-то промямлила, но я ее быстренько успокоил тем, что нас с этой девочкой-гимназисткой пока ничего не связывает. Вот если бы она моей невестой была, тогда да, никаких посторонних баб. Женщин, в смысле.
— Ваня… Иван Александрович. Ты не считай, что я такая благородная и порядочная, вроде Татьяны, — сказала хозяйка. Пока до меня доходило, кого она имеет в виду, Наталья Никифоровна продолжила: — Был у меня когда-то любовник.
— Когда ты успела? — удивился я. — Сама говорила, что вышла замуж в семнадцать лет, по большой любви.
— Дурное дело нехитрое, а любовников и раньше заводят, — резонно отвечала Наталья. — Но я-то замуж честной девушкой выходила, а любовника отыскала, когда уже три года замужней была. Я ведь тебе как-то сказала, что родные мои похлопотали, чтобы моего покойного мужа в Череповец перевели ради карьеры? Не всю я правду сказала. Василий Кондратьевич тогда инспектором учебных заведений Устюжского уезда был, в разъездах часто. А тут приехал в Устюжну один поручик в отпуск, к родственникам, все и закрутилось. Да так закрутилось, что забеременела.
— И что такого? Может, от мужа?
— От мужа три года забеременеть не могла, а тут — на тебе? Да и сама знала, от кого забеременела. И другие тоже. В Устюжне-то все на виду, не скроешься. Толки разные, пересуды, до мужа дошло. Над мужем не то, что сослуживцы, даже ученики издеваться стали — записочки пакостные писали, а иной раз прямо в лицо насмехались. Мол — в следующий раз сам не сможешь, зови помощника.