Антология советского детектива-37. Компиляция. Книги 1-15 (СИ)

Рисунки С. Сухова
Пошли сквозь парк «Сильвия» к коттеджу, который снимали на равных паях.
— Между прочим, — сказал Зубин, — в тебе я нахожу ярко выраженный тип кадрового русского офицера.
— Интересно. Что же это за тип?
— Из тех, что идут в атаку насвистывая. И с папироской в зубах.
Я в атаку не ходил, подумал Губарев, ходил в разведку. Там, между прочим, не покуришь и не посвистишь…
И вообще, знал бы этот голубок, в какой грязи приходилось валяться. Три дня он спал среди нечистот в свином хлеву, когда был айном{Айны — этнически отличающиеся от японцев коренные жители острова Хоккайдо, национальное меньшинство.} и прислуживал повару японской военно-полевой кухни… Приходилось окунаться в дерьмо и похуже, в грязь контрразведки, отмыться от которой труднее, чем от свиных нечистот…
— Однако настоящая храбрость, — продолжал сбою мысль Зубин, — в моем представлении, совсем другое.
— Что же?
— В двух словах не объяснишь.
Губарев незаметно разглядывал беспечно вышагивающего рядом Зубина… Храбрость. (Иного ты понимаешь в храбрости. О том, что это такое, лучше всего размышлять в темноте около вражеских окопов.
— Надеюсь, когда-нибудь объяснишь?
— Постараюсь. И не криви губы. Догадываюсь, что ты не робкого десятка.
— Спасибо… — начал было Губарев и тут же оборвал себя, свернув на боковую тропку.
Татарин, дворник. Снова со своей метлой у сарая змейкового сектора. Медом ему это место намазано, что ли?
Две недели назад Губарев впервые увидел дворника, тот кланялся кому-то из проходивших офицеров, Губарев даже не понял сразу — что ему не понравилось в кланяющемся дворнике. Потом сообразил; движения. Что-то знакомое было в поклоне, знакомое и неприятное. Он мучился, вспоминая, и наконец разобрался— движения похожи на смазанный ритуальный японский поклон «рэй-го». Он сам когда-то месяцами отрабатывал этот поклон. Три дня назад он отметил для себя, как этот мусульманин, для которого «алля-бисмилля» должно быть привычно, произносит звук «л». Так его могут произносить только японцы. С тех пор, с поклона, он старался не показываться дворнику на глаза — на всякий случай.
  
2
 
Для нас, имеющих возможность заглянуть в архивы, эта история началась годом раньше, в марте 1910-го, на заседании Межведомственной комиссии Российской империи по организации контрразведывательной службы. Вот что говорилось в ее протоколе:
 
«…Межведомственная комиссии Военного министерства. Морского министерства и Министерства внутренних дел Российской империи, заслушав доклады и предложения соответствующих ведомств, выводит:
 
Дело организации органов контрразведки, в том числе установление негласного надзора за путями тайной разведки иностранных государств против Российской империи, до сих пор должным образом не налажено. Функции контрразведывательных органов в настоящее время исполняются разрозненно, отчасти чинами корпуса жандармов, отчасти Главным управлением Генерального штаба, отчасти Морским генеральным штабом, а также — разведывательными отделениями штабов округов. В связи с %тнм. с целью усиления мер борьбы с военным н военно-морским шпионажем против Российской империи, введения единоначалия и повышения эффективности органов контрразведки, межведомственная комиссия предлагает соответствующим министерствам и главным штабам этих министерств приступить к разработке и созданию единого органа, который взял бы на сеоя единолично функцию контрразведки. охраны военных секретов и безопасности Российской империи.
 
За Военного министра
 
— Помощник министра, ген. — лейтенант А. Л. Поливанов
 
За Морского министра
 
— Начальник Морского, Генерального штаба, вице-адм., св, князь А. А. Ливен.
  
За Министра внутренних дел
 
— Товарищ министра, командир отдельного корпуса жандармов, шталмейстер, ген. — лейтенант П. Г. Курлов.
 
28 марта 1910 г. Санкт-Петербург».
 
По-настоящему же судьба Александра Губарева повернулась через год, 5 июня 1911 года, во время дерби на трибунах Е. И. В.{«Его императорского величества»} Петербургского ипподрома. Ждали розыгрыша главных призов: «Приза государыни императрицы» стоимостью 18 100 рублей и «Гербелевского гандикапа» в 15 400 рублей. Программки оповещали: в скачках заявлены лучшие лошади, в «Призе государыни императрицы» участвуют Флориал, Мадрас, Лила, в «Гербелевском гандикапе» — Антреприза, Газель, Перу Фатуб, Ящурка. Сверялись номера, перелистывались программки. Многие, натыкаясь на строчку № 5 в «Гербелевском гандикапе»: «Газель, т. гн. коб. 4-х лет от Гай-К ид а и Зебры, частн. влад. гр. В. А. Курново», поворачивали головы в сторону владельца Газели, полковника Владимира Алексеевича Курново, господина средних лет в идеально сшитом английском костюме, плотного, широколицего, с небольшим породистым носом и оловянно-серыми, ничего не выражающими глазами. Полковник сидел в ложе у самого барьера; сзади, на второй скамейке, расположились несколько дам и дети. Повод говорить о нем был: помимо того, что скакала его лошадь, посвященные знали, что Курново вот-вот утвердят начальником спешно комплектуемого ведомства — ПКРБ (Петербургского контрразведывательного бюро). Сам же граф Курново прислушивался к разговору за спиной. Он знал, что болтающая сейчас с его женой графиня Вендорф никогда не питала к ней дружеских чувств. Конечно, лестно, что в твоей ложе запросто беседует с супругой племянница великого князя, но все-таки… Наверняка Вендорф пришла в ложу не зря.
Да, так и есть: как только жокеи пустили лошадей в разминку, Вендорф пересела к нему:
— Простите, — графиня приложила к глазам лорнет, разглядывая лошадей. — Владимир Алексеевич, если не ошибаюсь, вон та, темно-гнедая, номер пять, ваша? Прекрасная лошадь. Прелесть, просто прелесть. Я на нее поставлю.
Курново промолчал. Вендорф, не отрываясь от лорнета, сказала:
— Владимир Алексеевич, я слышала о вашем новом назначении…
Он мог бы еще отказать Вендорф, племяннице великого князя, но Вендорф, любимице императрицы и кандидатке в камер-фрейлины, — никак. Это уже восьмая протекция, которую он вынужден будет удовлетворить.
— Графиня, все говорят о моем назначении. Но ведь нет еще подписи.
— Полноте, Владимир Алексеевич, подпись будет днями.
Последние две протекции стоили ему отличных офицеров, Иванова и Голоземова. Придется выкидывать третьего. Кого? Полковник сейчас совершенно не представлял, кого можно исключить из приготовленного списка.
— Золотой вы мой Владимир Алексеевич, я хотела попросить за кузена. Не своего, мужнего. Впрочем, вы его знаете. Он адъютант помощника министра и ротмистр.
Курново понял, о ком идет речь: барон Вендорф. Щеголь, околачивающийся на светских раутах и ничего не понимающий в контрразведке. Еще одно пустое место. Тем не менее полковник улыбнулся.
— Графиня, я сделаю все, что в моих силах. Обещаю.
Вендорф тронула его за руку.
— Спасибо, — улыбнувшись, пересела ка заднюю скамейку.
 
Гул ипподрома стих, лошади заходили на старт. Кого же принести в жертву, подумал Курново. Придется пройтись по агентуре. Да, единственный выход — по агентуре.
Ровно через неделю, 11 июня 1911 года, Военный министр, генерал от кавалерии Владимир Андреевич Сухомлинов подписал «Положение о контрразведывательных отделениях военных округов».
— Значит, меня просто-напросто выкидывают? — Губарев посмотрел Николину в глаза. Ротмистр, не выдержав взгляда, сказал тихо:
— Саша, я бы вообще тебе об этом не говорил. Если бы мы не воевали вместе.
— Прости, Петр. Спасибо.
— Но… Просто я подумал — тебе лучше подготовиться.