Антология советского детектива-37. Компиляция. Книги 1-15 (СИ)

По лицу, по спине струились ручейки пота, учащенно билось сердце. Как добрался до хутора, и сам не помнил. Запыхавшись, остановился возле ворот, потряс их, но, как и всегда, они оказались запертыми. Пришлось перелезать через ограду, и сразу, едва спустился во двор, загремел цепью кобель, зарычал, залился в неистовом лае.
Слепые окна поблескивали мертвенной желтизной лунного света. За ними было темно и тихо. В саду пахло дозревающими яблоками. От их запаха засосало под ложечкой. Иннокентий потянулся к дереву, сорвал первое попавшее под руку яблоко, надкусил и выплюнул кислый комок. Потом приник к окну, заглянул в комнату. Отцовская кровать пустовала. Над нею в углу чернели образа…
«На кухне дрыхнет, старый черт»,- подумал он и забарабанил пальцами по стеклу:
- Передохли все, что ли?
Похожий на привидение, слегка сутулясь, из глубины сада вышел отец в одном нательном белье и сандалиях на босу ногу. Остановился в нескольких шагах, проворчал сонно:
- Гремишь, что пустая бочка. Чего принесла нелегкая?
- По тебе соскучился,- съязвил Иннокентий.
Старик промолчал, не спеша направился к крыльцу, шлепая сандалиями по кирпичной дорожке. В комнате предусмотрительно завесил окно и, засветив лампу, ухмыльнулся:
- Красив! Прямо тебе Михаил Архангел с того свету. Ни дать ни взять - Архангел.- И мелко-мелко захихикал. Глаза оставались сердитыми, цепкими, точь-в-точь как у сына.- Зачем пожаловал, спрашиваю? Дня тебе мало?
Иннокентий уселся на стул, устало вытянул ноги. Сказал, словно сплюнул:
- По тебе, говорю, соскучился. Ай не слышал? Ради тебя с того свету примчался, родимый.
Старик гневно стукнул по крышке стола сухоньким кулачком:
Не юродствуй! И шутки мне не шути. Говори, зачем принесло?
- Ты не поп, чтобы перед тобой исповедоваться,- громыхнул Иннокентий басом своим.- Сиди и помалкивай в тряпочку, праведник.- И опрометью бросился на чердак.
Сквозь открытый лаз старик слышал, как сын возился там среди разной рухляди, сложенной с давних времен, матерился отчаянно. Потом спустился вниз, перепачканный пылью и паутиной, с ненавистью посмотрел в подслеповатые глаза отца:
- Куда перепрятал?
Старый Каленник недоумевающе поднял седые брови:
- Об чем спрашиваешь?
- Ты мне баки не забивай - «об чем». Сам знаешь.
Старик подпрыгнул на тонких ногах, сжал кулаки и похож стал на одряхлевшую хищную птицу:
- Не дам! Для тебя, что ли, добро наживалось? Будя, отгулялся! Пора и про черный день подумать, пьянчуга. Ты меня кормить будешь?
Вытянув руки со скрюченными пальцами, старик шагнул вперед к сыну.
Иннокентий побагровел, с невиданной прытью бросился навстречу, схватил отца за грудь:
- Где золото? Где, спрашиваю?
Седая голова Каленника мотнулась, точно подсолнух на ветру.
- Убивец!
- Говори, где золото? Порешу…
Разбуженная шумом, в комнату вбежала мать, бросилась к дерущимся, заголосила, вцепившись в сына:
- Взбесился, ирод! Родного отца за грудки! Волк, бешеный волк, вот те Христос.
Иннокентий отступил. Старик потер ушибленную грудь, надрывно закашлялся.
- Золото ему потребовалось,- прошипел, отдышавшись. Внутри у него клокотало, хрипело. Под расстегнутым воротом тяжело дышала старческая хилая грудь.- Золотишко, видишь ли, ему до зарезу потребовалось… А зачем оно тебе? Может, скажешь?
- Нужно, коли пришел.
- В таком разе - нету его.- Старик тяжелой походкой пошел к кровати.
Желваки перекатывались по лицу Иннокентия. Но он хорошо знал характер отца: не даст, пока не расскажешь. И как ни зол был, как ни душила ярость, пришлось поведать о своих злоключениях.
- Теперь понимаешь, что к чему? - заключил он.- Выход один, смотаться, покуда не поздно.- С опаской посмотрел в окно, перевел взгляд на отца, па мать, продолжавшую стоять рядом.
Старуха в разговор не вмешивалась, так была приучена мужем с давних времен. По морщинистому и равнодушному с виду лицу ее трудно было определить отношение к несчастью, обрушившемуся на единственного сына. Из-под слезящихся век она молча глядела на него, и ни одной живой искорки, казалось, не было в потухших глазах. Постояв, старуха тяжко вздохнула и поплелась к себе.
 
Старик проводил взглядом жену, и когда за нею закрылась дверь, облокотился руками на стол, отодвинул лампу, чтобы свет не мешал глазам.
- Погляжу на тебя, ну и дурак же ты вырос,- сказал он почти благодушно.- Большой, а дурак. И не пойму, чего икру мечешь. А, промежду прочим, не мешало бы тебе знать законы Советской власти.
Иннокентий нетерпеливо перебил:
- Мне твоя проповедь, как чирей на заднем месте! Дело говори. Скоро светать будет.
Старик отмахнулся:
- Помалкивай и слушай, коли своего ума мало. Чего зубы скалишь? Ежели пораскинуть мозгой, то по закону к тебе не придерется никто. Вот он, новый-то уголовный кодекс.- Старик любовно похлопал рукой по книжечке в серой обложке.- Небось и в руки не брал?
- А на кой она мне? Кому нужно, тот нехай и читает.
- И опять же дурак! - отрезал старший Кален-ник, сплюнул в сердцах.- Словами бросаешься, что пустобрех какой. А книженция эта умная. Дай бог, тебе бы сотую долю знать, что в ней разъясняется.
Недаром Иннокентий был сыном своего отца: смекалкой его природа не обделила, понял, что старик заходит издалека, клонит к чему-то. Но куда - не дошло пока. Спросил:
- На кой мне сказки твои?
Отцовские глазки хитро блеснули:
- То-то и оно, что не смыслишь ни шута. Против тебя кто свидетель есть? Скажи.
- Свидетель?
Редкая бородка Каленника торжествующе взметнулась кверху, а скрюченный палец нацелился сыну в наморщенный лоб:
- Дошло?
Иннокентий пожал плечами:
- Развел турусы на колесах…
Тоненький смешок отца заставил умолкнуть.
- То-то же, что нет никого! Уразумел теперь, что один мальчишка супротив тебя, да и тот толком не знает, кто ты и что ты? Об этом подумал? Видать, нет.
А полные штаны наклал… Отца за грудки хватать, лишь на то и хватило умишка…
Лицо Иннокентия прояснилось,- прав старик, тысячу раз прав! И как только самому не пришла в голову такая простая истина!
Но, видно, отел думал иначе:
- Ничего тебе не ясно. Мальчишка, хоть и неважный свидетель, а все ж… Всякий сверчок нагадить может, ежели его вовремя не того… Вошка и та кашляет.
Иннокентий свел брови в узел, вместе со стулом придвинулся к столу:
- Опять не пойму, о чем толкуешь. Загадки мне не закручивай, устал я от них. Толком скажи, что нужно делать.
Старик поднялся, ощерил в зевке рот, еще полный крепких зубов:
- Пойду досыпать. Да и тебе пора убираться, пока не рассвело.- И направился к выходу.
Иннокентий вскочил, загородил дверь:
- Постой, батя. Раз начал, до конца скажи: убирать сопляка?.. За это, в случае чего, шлепка полагается! Куда ж толкаешь меня?
Старик поморщился, недовольный возвратился на место. За окном серел рассвет. Голосили петухи. Над левадой низко стлался туман. С явной неохотой старик отвернулся от окна.
- Хошь не хошь, придется тебе оставаться. Уходить поздно - светает. Утром обо всем потолкуем. Сейчас давай, что принес.- Он ткнул пальцем в живот Иннокентия.- Неплохо смастерил. Ишь, поясочек какой придумал! Не всякий догадается, где золотишко искать.
Отцовская похвала не тронула:
- Не дам. И это зажилишь.
Старик снисходительно усмехнулся:
- Опять же дурак! Боишься, что в могилу с собой унесу? Все твое будет.- Зевнув, добавил: -Подкинь маленько Виктору, и делу конец. Вот весь мой сказ.
- За какие такие заслуги я должен ему подкидывать? - Иннокентий подозрительно посмотрел в прищуренные глаза отца.
 
А тот лишь укоризненно покачал головой, нехотя обронил:
- Трясешься, как жмот. С мальчонкой сам, что ли, будешь возиться? Умник…
- Ну и ну! - впервые осклабился Иннокентий.- Тебе, батя, в министрах ходить, ей-богу!
  
XVII
 
По мере приближения к штабу пограничников Николай терял последние остатки спокойствия. Всякие страхи мерещились. Вот сейчас, как только войдет в эту зеленую калитку, начнется допрос! Само слово «допрос» вызывало в душе такое, что даже бросало в дрожь. Медленно, очень медленно шел он за старшиной, как можно дальше оттягивая предстоящие, нарисованные воображением страсти.