Антология советского детектива-37. Компиляция. Книги 1-15 (СИ)

Теперь к словам оперативника прислушивался не только Карих, но и допрашиваемый им подозреваемый Гнилых, выпучив глаза и разинув рот. Вот, мол, как… на вооружении оперативных служб не только резиновые палки имеются, но и колдуны состоят.
— Была, не была, — засмеялся Паромов, которому импонировала настойчивость опера, его стремление любыми путями выйти на мошенников, — действуй. Думаю, что в любом случае хуже не будет…
Кулешов схватил паспорт Чавадзе и убежал стремглав, словно боясь, что Паромов передумает и прикажет паспорт фигуранта возвратить на место.
— Ну и опер, — покачал головой Карих. — Такой шустрый, что как шило, без мыла в любую щелку влезет. Молодец!
— Особенно в половую щель, — усмехнулся Паромов, закуривая к неудовольствию Карих очередную сигарету «Родопи», — это на его хитрой и смазливой мордашке явно написано.
Он встал и пошел за Отари Харитоновичем, на этот раз находившемся не в коридоре или в кабинете оперативников, а в КАЗе отдела, куда его успел определить шустрый оперативник ОБЭП, не мало не смущаясь, что совсем недавно пользовался его же услугами и транспортом. «В наказание за ложь, — так объяснил он Отари Харитоновичу свои действия. — И чтобы лучше думалось перед следующим допросом…»
— А ты что тут уши развесил, — прикрикнул Карих на своего подозреваемого, — лучше язык свой подвесь, да все как на духу выкладывай, пока тебя к экстрасенсам из уголовного розыска не отправил. Те быстро разговорчивым сделают…
— А я что? Я — ничего… — заерзал тощим задом на стуле Гнилых. — Я и так все, как было, рассказываю, конечно, что помню…
— Вот и рассказывай, чтобы срочных мер от временной амнезии из-за алкогольного опьянения к тебе применять не пришлось. Какие еще за тобой художества имеются. Облегчи душу, исповедуйся. Следователи, они как священнослужители, им не то, что можно, но и нужно исповедоваться… А я уже вижу, что за тобой подобных грешков хватает, слишком легко ты за ножичек хватаешься. Признавайся, имеются? Лучше сразу одним махом все грехи побивахом, чем потом они всплывут и довеском к уже имеющемуся сроку прилипнут, присосутся… Так будем сознаваться, или к операм на сеанс «правдотерапии» желаем? Тогда не жа-луйся, что был глуп и не видел собственный пуп…
В те годы можно было еще допрос подозреваемого проводить без адвоката, и следователи этим обстоятель-ством пользовались без зазрения совести. Разъяснил подозреваемому его права и обязанности, дал комментарии по поводу платного адвоката, и все — клиент от услуг адвоката на весь период предварительного следствия отказывается, о чем пишет собственноручное заявление.
— Ладно, ваша взяла, — начинает «вспоминать» про-шлые грехи подозреваемый, — был еще случай подреза примерно в середине зимы… — теперь уже по настоящему задумывается он, — кажется, на перекрестке улиц Степной и Кислинской одну телку подрезал… Место точно не помню, но смогу показать… я у нее попросил… это самое… — Гнилых похотливо хихикнул. — Она не дала… и стала обзываться, вот я ее пырнул ее ножичком, чтобы много своим язычком не болтала. Не хотел, а пришлось… Правду говорю, только дайте мне возможность явку с повинной написать.
— Само собой, — без особых эмоций пододвигает Карих к нему чистый лист бумаги. — Пиши.
За этим занятием и застали их Паромов и пришедший, считай, под его конвоем Закарая.
— Вот, явку с повинной еще об одном подрезе пишет, — объяснил Карих. — Решил чистосердечным раскаянием свою душу облегчить. Кажется, у тебя то преступление пока висуном значится…
— Не кажется, а значится, — тут же вспомнил Паромов о двух пока еще не раскрытых подрезах в районе улицы Степной, но вслух комментировать этот факт не стал.
— Тогда приготовься, — хитровато заулыбался Карих, — к своему делу мое дело принимать. — Твое-то раньше возбуждено… — объяснил он свое решение.
Как правило, более позднее дело присоединялось к тому, которое возбуждалось ранее, чтобы тем самым проще было отслеживать сроки следствия и содержания под стражей.
— Серега, побойся Бога, — возмутился Паромов. — Разве не видишь, что у меня творится?..
 
— А у меня не то ли самое?!! — Не очень-то смутился Серега Карих, также по самую макушку загруженный уголовными делами и материалами доследственной проверки.
Пока следователи беззлобно препирались, в конце концов, придя к соломонову решению отдать все на рас-смотрение своего начальника Махова, Закарая наблюдал за тем, как Гнилых пишет собственноручную явку с повинной.
— Неужели сам добровольно сознается в преступлении? — спросил он Паромова, когда тот прекратил пикировку с Карих и принялся за дополнительный допрос самого Закарая.
— А что? — Пожал плечами Паромов. — Что тут необычного? Вполне нормальное явление.
Теперь плечами стал пожимать Отари Харитонович, который никак не мог взять в толк, что люди могут добровольно сознаваться в своих преступлениях.
— Как подключат к процессу допроса колдунов-колунов или своих экстрасенсов из розыска, так и ты, друг мой, соловьем запоешь, — прервав явку с повинной, отозвался Гнилых, обнажив в усмешке щербатый род и травя воздух свежим перегаром. Он после того, как сознался в очередном преступлении, даже почувствовал себя свободней духом, что ли, почему и стал вдруг разговорчивым, даже чувство иронии в себе обнаружил.
— Какой я тебе друг? — набычился Закарая. — Таких друзей… — лишь в музей, — привел он в сокращенном варианте русскую пословицу, что лишний раз подчеркивало его знание российского фольклора. — Горный ишак тебе друг…
— А ты, кацо, или, может, ара, не задирай нос, — не отставал от него Гнилых, — смотри, как бы тебя на самом деле не скрутило. В другом месте и при других обстоятельствах ты бы у меня уже по своей лощеной кавказской тыковке получил… сполна, но, видно, с этим придется обождать… Так что своим жалом не води, пока я добрый и тебе добра желаю… Я тут слышал, как оперок собирался по твою душу к колдуну, чтобы на тебя порчу напустить… Следак твой долго не хотел на то идти, видать, с понятием человек, хоть и мент, но опер его уговорил. Так что жди, вот-вот крутить тебя начнет, понятно? А друг ты мне хотя бы по общему несчастью — в ментуре сидим, не в ресторане…
Паромов и Карих молча слушали необыкновенные сентенции разговорившегося Гнилых, а у Закарая Отари Харитоновича глаза округлились от такого необычного способа психологического воздействия следственных органов на своих клиентов. Он, атеист с рождения, успевший познать вкус баланды и повидавший на своем веку всякое, не боявшийся ни Бога, ни черта, пытался не верить во всю эту белиберду, которую нес пропитавшийся перегаром и мочой полубомж. Да, он не верил, но червь сомнения уже закрался в его душу и потихоньку шевелился в ней: «Вранье враньем, а если…».
Но тут Паромов настойчиво так попросил Гнилых заняться своим делом и не лезть с советами туда, куда его не просят, и приступил к допросу Закарая.
Через полтора часа на столе следователя лежали показания Отари Харитоновича не только на Чавадзе и Шаматаву, но и на Биндилиани Мураба и Квирая Мираби, которые по глубокому убеждению Отари Харитоновича, вставшего по его же образному и пылкому выражению на путь сотрудничества со следствием, могли организовать и совершить данное мошенничество. От него же Паромов получил информацию о наличии автомобиля марки ВАЗ у Шаматава и об участии Шаматава и Биндилиани в военных действиях во время грузино-абхазского кон-фликта.
— Думаю, что мой водитель Чавадзе к мошенничеству не имеет отношения, — пояснял Закарая. — Телок на веревочке, ни украсть, ни покараулить… Скорее всего, его просто использовали вслепую, не открывая карт. И он не мог отказать землякам — закон гор того требует…
 
— Если не при делах, так чего от нас бегает? — усмехнулся скептически Паромов, не очень-то веря словам Закарая о непричастности Чавадзе.
— Боится. Чтобы там не говорили, но милицию все боятся. Даже я — и то побаиваюсь, хоть у меня связи и в УВД и в КГБ, или как теперь называют сей уважаемый орган — ФСБ…