Антология советского детектива-38. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
Крайняя мера
Допрос длился третий час, а задержанный «норвежец» чувствовал себя очень даже комфортно, явно тянул время и не собирался давать никаких показаний. Протокол вел молодой, но очень толковый следователь-майор. Он быстро забивал в компьютер односложные ответы после перевода на русский. Капитан-переводчик, приставленный к Томми, ловил каждое его слово и даже междометие и старался тщательно перевести на русский язык. Ну, а Соломин все это время стоял у окна, скрестив руки на груди, и мрачно наблюдал за балаганом, в который превращалось серьезное и ответственное следственное действие.
Задержанный почти глумился. На дежурный вопрос следователя о своей биографии и роде деятельности Джоханссон поведал сорокаминутную историю о том, как его далекий предок Эрик Рёд Хориг, прозванный Рыжая Борода, открыл Америку, а двоюродный прапрадед Амундсен покорил Северный полюс. Ему же, бедному инженеру, приходится теперь отдуваться за своих великих предков в этой странной тюрьме «Лефортово», где соседи по камере оставляют впечатление наемных убийц КГБ, а следователь потакает беззаконию и грозит невинному туристу Сибирью.
Где-то на этих словах полковник Соломин хрустнул суставами и вышел из следственного кабинета; ему уже было ясно, что откровений не будет. Ну, а пока несчастный майор записывал за переводчиком все пересказанные байки, Юрий Максимович спустился в подвал к оперативникам, осуществлявшим в тюрьме тотальный контроль. Внимательно прочитал уже расшифрованную и переведенную на русский язык беседу Павлова с Джоханссоном, и чем дальше углублялся в их диалог, тем сильнее злился. Артем работал так, словно всерьез рассчитывал вытащить подзащитного на свободу.
Так, он настоятельно рекомендовал подзащитному внимательно выслушивать вопросы, прежде чем вообще что-либо отвечать. По возможности не отвечать на поставленный вопрос четко, а говорить расплывчато и неконкретно. Стараться по структуре и теме вопроса понять, что уже известно следствию, а что — еще нет.
Артем долго и подробно объяснял, что задержание на десять суток без предъявления обвинения мера крайняя, применяется в виде исключения и, скорее всего, подтверждает, что у следствия недостаточно улик для предъявления полноценного обвинения. Такой арест осуждается Европейской конвенцией и неизбежно будет отменен в ближайшем будущем. Мало того, сам по себе арест, до сих пор применяемый в России следователем, а не судом, тоже скоро будет отменен, так как не соответствует пониманию и духу Европейского суда по правам человека. Говоря же о тактике защиты, Павлов предложил для начала фиксировать все нарушения, допускаемые следствием, и по итогам каждого дня составлять пять-десять жалоб в Генеральную прокуратуру.
А в самом конце Павлов сказал что-то такое, отчего подзащитный просиял и совершенно успокоился. Вот только сказано это было так тихо, что прослушка зафиксировала только едва заметный ничего не значащий шум.
Сказать, что Соломин был разозлен, мог бы человек, не знакомый с особенностями поведения Юрия Максимовича. Нет, внешне он был абсолютно спокоен и даже апатичен. Но это и означало высшую степень бешенства, в которую до этого дня он впадал лишь раз. В тот самый злополучный день, когда некий неведомый завистник подставил его Полину в Лондоне.
— Ну, нет…
Соломин решительно двинулся в следственный блок. Допрос был уже окончен, кабинет закрыт, «норвежца» увели на обед, а Павлов как раз выходил из последней решетчатой двери.
— Артемий Андреевич! — громко окликнул его Соломин. — Удели-ка мне пару минут!
Тайна
Артем хорошо знал своего друга и еще лучше помнил обстоятельства, при которых Соня Ковалевская была вынуждена покинуть Россию, а потому предвидел отсутствие в будущем разговоре легкой приятности.
— Да, конечно, — кивнул он и вышел во дворик перед огромными желтыми воротами, через которые утром и вечером въезжали наглухо закрытые автозаки.
Соломин предъявил корочку и выскочил наружу без пальто и шапки, как был в одном костюме.
— Юра, привет еще раз! — Павлов протянул руку.
Полковник схватил и с невероятным остервенением стиснул ее. Артем едва успел напрячь ладонь, чтобы не потерять кисть.
— Ты что делаешь?! — прохрипел Юрий Артему в лицо.
— В данное время свою работу.
Соломин побагровел:
— Ты что, не видишь, кого защищаешь? Он такой же норвежец, как я — алеут!
Артем ждал: ни подтверждать, ни опровергать эту версию следствия не входило в его рабочие обязанности.
— Ближе к сути вопроса, Юра… Что именно ты мне хотел сказать?
— Ну, ты иуда… — заиграл желваками Соломин, — и когда только продаться успел?!
Артем глубоко вдохнул, аккуратно выдохнул.
— Юра! Очнись! Ты что, рехнулся?! Что с тобой?
Соломин замотал головой:
— Не-е-е-ет! Это что с тобой? Ты что говорил этому ср… Торну? А?
— Стоп, Юра! Ты же знаешь, я связан профессиональной тайной.
Соломин взвился:
— Тайна?! Ты о какой тайне говоришь? О той, что разворована, растащена, раздербанена по всему свету?! О той, что государство пытается из последних сил сохранить и уберечь от врагов?! Или о той тайне, что была продана оптом и в розницу такими иудами, как ты? Ты об этом? Что молчишь?!
Полковник с силой дернул адвоката за руку, и Павлов резко высвободился, крутанув ее в сторону большого пальца Соломина. Со стороны казалось, что два человека обсуждают важную для них обоих производственную тему. Только один был в дубленке и меховой шапке, а второй — в сером английском костюме. Вокруг них вились снежинки и пар от разгоряченных глоток.
— Юра! Я прошу тебя! Прекрати этот скандал! Ты не прав! — попытался Артем усмирить и вразумить друга, но тот заводился еще больше. Он обошел Павлова справа, так, что встал спиной к лефортовским окнам, и хищно оглядывал его с ног до головы:
— Ах, не прав?! О каком праве ты говоришь, Артем? О праве любой разведки чувствовать себя в России как дома?! Для тебя право — ничто! Ты же думаешь, что ты король права! Но на самом деле ты король знаешь чего?
— Чего? — машинально повторил Артем.
— Король иуд! Ты, Артем, стал врагом! Врагом закона. Врагом нашего государства! Врагом нашего народа!
Артем еще раз глубоко вдохнул и аккуратно выдохнул.
— Ты должен делать свое дело, а я свое. Ты — следователь, контрразведчик, офицер, в конце концов! А я — ад-во-кат! Понимаешь? Твоя обязанность — сажать, а моя — защищать!
Соломин ненавидяще покачал головой:
— А тебе не кажется, адвокат, что ты слишком хорошо делаешь свою работу?
— Нет, не кажется, — мотнул головой Артем, — но мне кажется, что ты слишком плохо делаешь свою.
Соломина как ударили.
— А может быть, ты все это из-за своей Сони?
Артем опустил голову. Вплоть до этого самого момента вопрос, виновен ли персонально Соломин в том, что произошло с Соней Ковалевской, оставался открытым.
— Все-таки ты признался… — тихо сказал он.
— В чем? — опешил Соломин.
— Ты преступник, Юра.
— Я — преступник?!
Артем кивнул.
— Ты давно переступил через право, а теперь переступаешь и через людей. И ты этого даже уже не стесняешься. Вот только здесь мы с тобой никогда не договоримся.
№ 415
Полковник Соломин уже собирался покидать рабочее место, когда ему позвонили.
— Полковник Серебряный вас беспокоит. Вы не могли бы в течение часа подойти в комнату 415? Вас хочет видеть генерал Заславский.
Соломин удивился:
— А в чем дело?
— К вам есть несколько вопросов, Юрий Максимович, но обсуждать это с вами меня не уполномочили.
Соломин задумчиво оттопырил губу и… принял «предложение».
— Хорошо, сейчас подойду…
Соломин понятия не имел, кто там сидит в 415-й комнате. Ясно было, что это какое-то начальство, а вопросы у начальства могли возникнуть лишь в отношении «норвежского дела».