Антология советского детектива-38. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— И да, и нет. Настоятель здешнего монастыря нуждался во встрече. Заговорились, потрапезничали, а поезд на Дайрен через час. Суета сует! Как внучка?
— Шалунья, не приведи, Господь!
— Соскучился по ней, да видит Бог, — не случай! В другой раз повидаемся. — Священник придвинул к сыну тетрадки. — Лихоимство и пороки господ превысили всякую меру. Прегрешения завладели душой и помыслами…
— А на словах: радение за Россию, за её народ! — Леонид пролистал первую тетрадку.
В комнатку заглянул японец. Маленькие усики словно расплылись над раскрытыми губами — зубы навыкат. Наклонил прилизанную голову.
— В чём дело, господин Никагомицу? — спросил Леонид.
— У господина есть поручения? — Узкие глаза японца блудливо скользнули по тетрадкам.
— Сняли копии со всех документов?
— Постарарся, господин Труфанов! Глаза засрезились от напряжения.
— Можете идти. Поклон супруге!
Никагомицу приложил к плоской груди сложенные ладошки, наклонил голову и прикрыл за собой дверку.
— Неисполнительный клерк! Выгнал бы с треском да жену с детишками жалко.
— У тебя мягкое сердце, мальчик мой! — Батюшка перекрестил Леонида. — Да сохранит тебя Бог!
Они обнялись. Протоиерей троекратно поцеловал сына. Тот проводил отца до трамвайной остановки, помог подняться в вагон.
Вернувшись в контору, Леонид надел пенсне и погрузился в чтение тетрадок. Отец описывал церемонию обращения еврейки Розенфельд в православную веру. Девица была из хористок, которых содержал Григорий Михайлович Семёнов при атаманском дворе. Красавицы обходились в копеечку — до миллиона иен в год.
Далее следовало изложение обряда венчания атамана с вновь обращенной, которая в угоду щедрому покровителю назвалась православным именем Мария и взяла отчество Михайловна.
В тетрадках был обширный реестр «светских» расходов Григория Михайловича. Для ублажения невесты атаман приобрёл соболью шубу-манто ценой в 250000 рублей. Свадебный подарок жениха — кулон с бриллиантом — стоимостью 700000 рублей. В день ангела невесты преподнёс ей ожерелье с превосходной огранки изумрудом. Ювелир представил счёт на 280000 рублей…
Священник выделил исповедь некоего Зверева, который некогда доверился батюшке в Алексеевской церкви в Харбине. Казак был причастен к воровству казачьих знамён в Омске, к допросам «красных». Признался, что грех обуял его и он придумал пытку особой изощрённости: лежачему арестанту вливали через нос воду. Полковник Шепунов называл это «операцией с чайником». Жертва погибала в адских мучениях…
Чем дальше читал Труфанов записки протоиерея, тем яснее осознавал: документы взрывные! Дознайся штабисты атамана Семёнова о существовании таких обличений, беды не оберёшься! Он не исключал возможности, что дело может кончиться «операцией чайник». Не безопаснее ли переправить записки в Союз?.. Как распорядится Центр?..
Звякнул колокольчик над входной дверью. Нотариус поспешно убрал тетрадки в стол и скорым шагом очутился в небольшом холле.
— Гурген Христианович! — сердечно приветствовал он пришельца. Крепко пожал руку. Помог снять утеплённый плащ. — Как протекает жизнь, господин капитан?
— Вашими молитвами, дорогой Леонид Иванович! Да благоволением начальства, то бишь полковника Киото. — Наголян опустился в кресло, предназначенное для клиентов нотариуса. Закурил «Антик» — папиросу «от Лапото». Колечками пускал сизоватый дым.
— Вижу, расстроены чем-то, Гурген Христианович?
— Владелец «Вэгэдэка» выбил из колеи! Овощные консервы задержал. Начальство, естественно, мне замечание. Серьёзное замечание, дарагой!
— А вы меняйте замечания на рис! — Труфанов обрадовался визиту давнего приятеля. — Будете сберегать в день по горсти, через десять лет купите лошадь!
— Мне не до смеха, Леонид! В Военной миссии и так ниходзины косятся — зачуханный армяшка представляет имперские интересы — нонсенс! Спасибо, полковник Киото не позволяет им вышвырнуть меня за дверь.
— Капиталы твоего батюшки не позволяют, так вернее.
— Могут обвинить в нерадении.
— Нерадение моего японца отбивает клиентов. Это как? Молиться на него прикажете?
 
— Гони в шею!
— Детишки… Жена русская. Да ещё такое обстоятельство, Гурген. Доподлинной уверенности нет, но твёрдое подозрение: Никагомицу тайно посещает «Великий Харбин». Сам догадайся, чем это грозит. Потому, наверное, лучше знать, кто есть кто. Не правда ли?
— Повременить придётся, ты прав. Если это слежка, то утроить внимательность. Ни одной зацепки, дарагой!
Леонид Иванович отворил застеклённую дверцу, проверил холл и соседнюю комнату. Вернувшись к столу, тихо спросил:
— Есть новости, Гурген?
Наголян передал ему тонкую трубочку из папиросной бумаги. Нотариус положил её в карман. Гурген Христианович весело спросил:
— Не соскучился, дарагой, по Сунгари? Нет ли желания побаловаться удочкой? На протоке, возле железнодорожного моста?
— Так вот сейчас, как есть? — Труфанов поправил зелёный галстук, одёрнул полы хорошо сшитого пиджака.
— Зачем, дарагой? Авто в нашем распоряжении. Фан отвезёт и привезёт. Хоть на край света! Снасти возьмём напрокат. Приваду найдём у «Деда-винодела»! Собирайся, дарагой!
— А твой шеф? Твоя служба? Опять замечание?
— Полковник Киото осведомлён обо всех моих слабостях!
Труфанов смахнул папки, бумажки в стол. Колебался, как поступить с тетрадками отца? И всё же запер их в сейф, вделанный в стенке под картиной Верещагина «Апофеоз войны».
— Вперёд, несносный армянин!
На Китайской улице их ждал автомобиль. За рулём — китаец Фан. Путь друзей преградил фотограф с треногой на плече.
— Кака Лившиц снимайла, капитана! — Уличный фотограф сноровисто раздвинул треножник и, не успели приятели опомниться, как вспышка озарила улицу.
— Моя ходи кантола. Мала-мала снимки давайла…
— Не нравится мне такой экспромт! — обеспокоился Труфанов, умащиваясь в салоне машины.
Гурген Христианович, закурив папиросу «от Лапото», успокоил друга:
— Дарагой, свой хлеб каждый зарабатывает, как умеет. Так устроен мир! — Наголян положил руку на плечо Фана. Машина тронулась.
 
 
Отпустив Ягупкина, японский разведчик отворил дверцу отделения сейфа, вынул тонкую папку, на обложке которой чётко отпечатано:
 
«П. А. Скопцев. Отряд атамана Б. В. Анненкова. Рядовой казак. Рождения 1893 года. Православный. Русский».
 
Тачибана неторопливо листал бумаги в досье Скопцева. Вот документ о приводе пьяного казака в полицию. На Гоголевской улице Харбина собственник требовал от Скопцева уплаты «канум пулу» — налога за спаньё на земле под открытым небом в пределах его усадьбы. Капитан Тачибана знал, что бездомные «владельцы солнца» уходили ночевать на китайскую сторону, в Фу-Дзя-Дзянь, а у Скопцева тогда не было, по-видимому, ни фэна и он укладывался до рассвета под забором, где меньше задувал ветер. Хозяин усадьбы обратился в полицию. Возникла потасовка. За Скопцевым числились дебоши в опиокурильне, в харчевне русского купца Фёдора Морозова, выходца с Волги…
Тачибана мысленно посмеивался над суеверием китайцев: они сторонились рыжих людей, как наказанных Богом. А Скопцев — рыжий! Китайцы боялись общаться с жителями, имеющими светлые волосы. Правда, сыны великой Аматэрасу называют европейцев «акачихэ», как неполноценных белолицых человечков.
Он продолжал знакомство с бумагами Скопцева, сшитыми в одной папке. Китайский полицейский дотошно выспрашивал русского казака, надо полагать, выцеливая для себя осведомителя. Потому в досье набран материал, на первый взгляд, имеющий малое касательство к заявлению о «канум пулу».
 
 
«С атаманом Анненковым я лично знаком не был. Я слушал его речи и этого было достаточно, — читал протокол допроса Тачибана. — Мы шли за ним без раздумья. Нас оставалось в Джунгарии около пятидесяти из разных мест Забайкалья. Лихие казаки подобрались! Лично я из Сотникова, хотя из купцов, но в драке голыми руками меня не возьмёшь! Да вы же убедились! Были и другие из тех мест, из Забайкалья. Атаман был шибко предан царю-батюшке, царство ему небесное. Я подчинялся приказам атамана. Расправа над своими?.. А что я мог? Отказаться? У чёрных гусар шашки востры! У начальника контрразведки поручика Левандовского руки длинные. Ну, если бы, допустим, я даже решил не подчиняться, меня всё равно никто не поддержал бы. Лежал бы теперь в земле под Кара-Булаком или ещё где».