Антология советского детектива-38. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

Сандро вспомнил, что в последнее время лесник жаловался на боли в сердце, но всегда отказывался от всех лекарств, которые предлагали ему в доме Сандро, заявлял, что сердца его «хватит, чтобы дожить до светлого дня». До какого светлого дня, Сандро не знал.
Выслушав стариков и уточнив нужные для себя детали, связанные с личностью Габо, Кобаев отпустил их, а затем приказал Пащенко доложить подробно: где был обнаружен лесник, в каком положении и что думает по этому поводу сам командир поисковой группы.
Пащенко докладывал спокойно, обстоятельно, подчеркнуто официально.
На лесника поисковая группа вышла по следу колес повозки: он вел в глубь леса. Тело Габо было обнаружено у самой обочины дороги, которой, по всей вероятности, пользовались довольно редко, потому что колея изрядно заросла травой и была засыпана опавшими листьями. Неподалеку от тела пасся впряженный в повозку мерин, рядом бегала собака.
По тому, как лежало тело, можно было предположить, что инфаркт настиг Габо, когда он ехал на повозке и что упал он с облучка. При большой скорости повозки он не мог бы упасть почти перпендикулярно дороге. Лошадь, наверное, остановилась сразу, как только Габо свалился на землю. Ехал он, видно, в сторону своей сторожки, причем не ранее, как этой ночью, что подтвердил и эксперт. Поисковая группа прошла до конца дороги, по которой Габо ездил в глубь леса и которая упирается в край глубокой лощины. Что заставило лесника ночью впрягать мерина в повозку и ехать так далеко от сторожки по непроглядному лесу? Повозка была пустой, значит, версия о том, что лесник ездил куда-то за грузом, исключается. Может, он отвозил куда-то поклажу? Но что это могло быть да еще в такую пору? Причем место, где лесник нашел свой конец, на редкость безлюдное даже днем. Остается предполагать, что ночью у лесника внезапно возникла крайняя необходимость отправиться в путь, конечно, не по делам лесничества — нет в работе Габо таких архиважных и архисрочных дел, которые могли бы заставить его пуститься в дорогу в такую пору.
— Итак, — заключил Кобаев, выслушав до конца Пащенко, возможна версия, что смерть лесника имеет какое-то отношение к вражеским диверсантам. Они могли случайно наткнуться в лесу на его сторожку. Залаяла собака, Габо вышел и увидел чужих людей. Диверсанты наверняка одеты в нашу форму, и он не должен был особенно испугаться: кругом наши войска.
— Бойцов часто отправляют в лес на заготовку дров, — добавил Золотов, — так что…
— Они решили заглянуть к леснику, — подхватил Кобаев, — ничего подозрительного в этом Габо не должен был увидеть. Хотя он не мог не слышать гула самолета над лесом… Но мог не видеть парашютистов, — опроверг он тут же себя.
— Однако он мертв, — обронил Пащенко.
— Тогда чем мы объясним, что враги выпустили лесника из сторожки и позволили ему даже уехать на повозке так далеко в глубину леса? Что вы скажете на это, лейтенант? — обратился внезапно к Пикаеву Кермен Бибоевич.
— Если судить по отзывам о Габо сельских стариков, то все, что относится к нему, подозрительно: его появление в этом селе, образ жизни, характер взаимоотношений с сельчанами, отсутствие всякой более или менее вразумительной информации о нем: кто он на самом деле, откуда пришел в село и что его привело именно сюда? Он — грузин и утверждает, что жил в Грузии. Но посудите сами, возможно ли, чтобы у человека не осталось в жизни никого? Такое случается, но не может быть, чтобы у него не осталось и фамилии в нашем, кавказском понимании. Это невозможно. Значит, он просто спрятался здесь от всех, и от своих дальних и близких по фамилии родичей тоже. Что вынудило его к этому? Вопросов много, а ответов нет. Надо думать.
— Отзывы стариков о леснике позволяют видеть в Габо человека сомнительного и в политическом отношении. Его ничем вроде бы не мотивированная ненависть к председателю сельсовета, который сделал для него столько хорошего… Подумаешь, в чем-то упрекнул лесника, неужели из-за этого нужно хвататься за ружье? Здесь явно какой-то другой мотив, — пожал плечами Золотов.
 
— Если предположить, что гитлеровцы каким-то образом вышли на лесника и вынудили его или он сам согласился работать на них, то почему он так плохо кончил? Или нужен был им только на раз? — спросил Пикаев.
— Все это пока одни предположения и только, — заговорил вновь Золотов. — Мы исходим всего лишь из подозрительных обстоятельств жизни этого человека, поэтому и смерть его кажется нам тоже подозрительной. Увлекаться здесь нельзя.
— Вы совершенно правы, товарищ Золотов, увлекаться здесь нельзя, но все-таки возможность того, что лесник вошел в сговор с диверсантами иметь в виду нужно. Они могли открыться ему сразу и хотя бы, под страхом смерти склонить к сотрудничеству с ними. В любом случае он был обречен и почему бы им на всякий случай не организовать скоропостижную смерть от инфаркта? Здесь вы правы, товарищи, оставить они его не могли в любом случае. Как видите, — прихлопнул по столу ладонью Кобаев, — даже, казалось бы, случайное стечение обстоятельств может дать след для розыска. Не хочу ставить перед вами конкретные установки. Скажу только, что необходимо начинать поиск в двух направлениях: прочесывать местность небольшими группами разведчиков и расследование смерти лесника. Все здесь решает Иван Яковлевич. Я уезжаю.
Все вышли вместе с Кобаевым к эмке.
— Пошли в штаб, — предложил Золотов, как только машина с Керменом Бибоевичем отъехала от медсанбата.
И в голосе, и в лице Ивана Яковлевича чувствовалась глубокая озабоченность. Попробуй с двумя отделениями бойцов прочесать такую обширную территорию: лес, склоны гор, котловину… Да еще параллельно вести расследование смерти лесника и розыски дезертиров. Правда, были еще Пащенко и Пикаев, ожидалось прибытие двух милиционеров, но все равно людей мало.
У штаба начальника особого отдела ждало уже отделение разведчиков во главе с сержантом Глыбой— парнем из кубанских казаков. Шапку-ушанку он носил так, будто это была казачья папаха, а хлыст, с которым никогда не расставался, галифе и походка вразвалочку создавали впечатление, что Глыба — кавалерист и только-только соскочил с коня на землю.
Сержант доложил, что отделение обследовало древние могильники-катакомбы и ничего подозрительного там не обнаружило. Никаких следов пребывания живых людей.
Это сообщение еще более усугубило пессимистическое настроение Золотова. Конечно, и диверсанты, и дезертиры не из дураков, поэтому и не поддались на искушение увидеть в могильниках удобное для себя убежище.
Иван Яковлевич глянул на свои часы. Время заставляло спешить. Погода оставалась пасмурной, и это тоже не добавляло Золотову бодрости.
  
Глава третья. В логове
 
Кикнадзе сидел, привалившись спиной к стене пещеры. Если бы кто-нибудь мог видеть сейчас бывшего сержанта, он угадал бы его душевное состояние. На смуглом лице кавказца таилась счастливая улыбка. Она теплилась в уголках губ, выдавала себя трепетом ресниц. Будь Павел человеком открытым, улыбка откровенно сияла бы на его лице, а он не тот совсем, кто без оглядки отдается своим чувствам — и хорошим, и плохим. Чуть приметное подрагивание кончиков тонких усиков делало его чем-то похожим на хищного зверя, блаженствующего в сытой дреме, но не забывающего об окружавших его опасностях.
Павел отчего-то насторожился и прислушался. В пещеру не доносились звуки извне, только слышался всхлипывающий, густой храп спавших у противоположной от Павла стены Долгова и Маринина. Они лежали головой к неблизкому отсюда выходу из пещеры, скрытому несколькими крутыми поворотами прохода, привольно разбросав руки и ноги.
 
Света толстой стеариновой свечи, горевшей в полный фитиль, хватало, чтобы Павел видел даже капельки пота, выступившие на верхней губе Семена. Конечно, свечи следовало бы экономить, но сейчас Павел был щедр и на свет, и на добрые чувства.
Семен пустил громкую руладу храпа и перевернулся на бок. Это встревожило Кикнадзе. Глаза его мгновенно утратили выражение сонливого покоя, с лица слетела умиротворенность, будто рядом с кавказцем, по крайней мере, произошло нечто неожиданное и опасное. Павел тут же успокоился, но и поза и настроение его изменились. Он сел поудобнее, отодвинулся спиной от стены. Оглядел пещеру, задержав взгляд на большом раздутом мешке, прислоненном к стене, грубо сколоченном из обрезков горбылей ящике, на котором в пустой консервной банке стояла свеча с изрядно оплавленной верхушкой, лежало полбуханки хлеба с воткнутым в нее ножом Семена. Канистру из-под бензина, на которой стояла солдатская металлическая кружка, он скорее различил, чем увидел. Мысли его, неожиданно вспугнутые всплеском храпа Семена, потекли снова спокойно. Вот сейчас, думал он, Долгов и Маринин спят безмятежным сном, и они верят, что он, Павел, не прикончит их вон тем ножом, воткнутым в хлеб, или из автомата. Но как рискуют они, доверяя ему. А если он вдруг пожелает избавиться от них или захочет посмотреть, как они, раненые, будут мучиться у его ног в предсмертной агонии? Они знают, что он может их убить, и тем не менее верят. Глупо. Или взять того командира роты, который поверил, что Кикнадзе в самом деле ненавидит фашистов и поэтому отчаянно дерется с ними и даже взял на себя командование взводом. Но почему капитан не подумал по-другому: Кикнадзе дерется, чтобы выжить, спасти себя, и только себя. Но ротный верил в другого Кикнадзе и даже отдаленно не предполагал, что подвернись сержанту подходящий случай, прикончил бы и капитана. Значит, ротный тоже глупее его, Павла, если верил в то, чему верить нельзя. А тот старый дурак — Кикнадзе из Кутаиси. Он тоже верил, что Павел в самом деле сирота, потерявший все документы, и тоже Кикнадзе. Болван, до того развесил уши, что предложил сразу усыновить «бедную сиротинку». Если чекисты добрались до него, старик горько пожалеет о своей доверчивости…