На скалах и долинах Дагестана. Герои и фанатики

— Зина, дочурка моя! — не своим голосом завопил Аркадий Модестович, протягивая руки и бессильно падая вперед, в объятия подбежавшей дочери, которая едва успела подхватить его и с помощью Павла Марковича удержать от падения на пол.
— Зинаида Аркадьевна, вы ли это, откуда? — растерянно бормотал Панкратьев, с трудом узнавая Зину. На его взгляд, она чрезвычайно изменилась. Похудела, вытянулась и как-то не то возмужала, не то погрубела. Большие глаза ввалились, и в них светилось затаенное, скрытое горе.
— Зина, Зиночка! — бессвязно лепетал тем временем Аркадий Модестович, снизу вверх заглядывая в лицо дочери и прижимаясь к ней всем своим старческим, иссохшим телом. — Зиночка! Ты? Ты? — Он как-то беспомощно, по-детски улыбался, в то время как из глаз его неудержимо текли по морщинистым щекам крупные, тяжелые слезы.
— Я, папаша, я, — ласково наклоняясь над стариком, твердила Зина, обнимая его и горячо целуя в голову и плачущие глаза, — я, самая, рады? Не ждали?
Она заглядывала ему в лицо, пораженная переменой, происшедшей в нем за эти полтора года, а он только беспомощно дотрагивался до нее своими старческими, трясущимися руками и тихо шептал: «Зина, Зиночка, дочурка моя!»
Прошло много времени, пока, наконец, Аркадий Модестович несколько успокоился. От сильного потрясения им овладела такая слабость, что Зина с Павлом Марковичем поспешили уложить его в постель, после чего он впал в легкое забытье.
— Вы посидите с отцом, а я выйду на минутку, тут близко, — краснея до корня волос, обратилась Зина к Панкратьеву.
— Куда? Зачем? — удивился тот.
Зина еще более смешалась. На мгновенье по лицу ее пробежала тень внутренней борьбы, но затем, овладев собой, она подняла голову и, глядя прямо в лицо Павлу Марковичу, спокойно и просто произнесла:
— Я пойду за сыном, он у меня оставлен тут, недалеко, у одной казачки… Я, видите ли, — пояснила она, — опасалась, что отцу будет слишком тяжело видеть его. Не правда ли?
Панкратьев ничего не ответил, но лицо его выразило смущение, не ускользнувшее от зоркого взгляда Зины.
«Если ему, чужому, стало как будто стыдно, когда он узнал, что у меня есть ребенок, — подумала Зина про Панкратьева, — то каково будет отцу? Хорошо, что я догадалась хотя бы в первые минуты свиданья не показывать ему своего сына, но что будет дальше?»
Она вздохнула и, потупив голову, вышла из комнаты.
Судьбе, однако, не угодно было, чтобы Аркадий Модестович узнал о существовании у него внука. Когда Зина час спустя вернулась обратно, она застала отца в бессознательном состоянии. Старое, больное сердце не выдержало выпавшего на его долю потрясения, и в ту же ночь старик Балкашин умер. Перед самой кончиной он на минуту пришел в себя, открыл глаза и с тоской устремил их на плачущую дочь, потом медленно перевел потухающий взгляд на склонившегося у его изголовья Панкратьева.
— Павел, — едва слышным шепотом произнес Аркадий Модестович, — умоляю тебя, Христом Богом, будь ей отцом… Подумай, брат, одна, совсем одна.
— Напрасно просишь, Аркадий, сам знаю. Не бойся, не оставлю, — твердым, проникновенным голосом отвечал Панкратьев, с трудом удерживая слезы.
— Спасибо, — еще тише прошептал Балкашин и как бы в утомлении закрыл глаза.
Это было его последнее слово; он глубоко вздохнул, потянулся всем телом, точно расправляя свои члены, и замер. Через минуту для старика все было кончено.
— Где же Петр Андреевич? — спрашивала три дня спустя Аня поселившуюся у них Зину. — Отчего он не приехал с тобой?
Зина угрюмо сдвинула брови. С минуту она молчала, как бы собираясь с духом.
— Мне тяжело говорить об этом, Аня, — начала она тихим голосом, — но тебе, так и быть, скажу, только с условием: никогда больше не начинай со мною разговора о нем. Обещаешь?
— Изволь, если ты этого хочешь, но почему же?
— Когда я тебе расскажу, ты сама поймешь, — грустным тоном проговорила Зина и затем, после короткого молчания, как бы собравшись с мыслями, заговорила монотонным голосом. Она рассказала Ане все подробности своего освобождения, и по мере того, как говорила, волнение охватывало ее все больше и больше.
 
— Когда он явился за мной, я не знаю, что со мною сделалось, — говорила Зина, задумчиво глядя мимо лица подруги в угол комнаты. — В первую минуту я подумала, что в его сердце произошла перемена, что он полюбил меня и из любви ко мне рискнул своей головой…
— А разве это не так? — перебила Аня.
— Конечно же, нет, — горько улыбнулась Зина. — Он всегда был равнодушен ко мне, а в ту минуту, когда, рискуя своею жизнью, явился в аул, он был более равнодушен, чем когда-либо. Я это сразу поняла, тогда же, при первой же встрече, а после, в дороге, окончательно убедилась.
— Но в таком случае, — воскликнула Аня, — я не понимаю его вовсе. Такой подвиг совершить, какой совершил Спиридов, можно только для любимого существа.
— И я так думала, а на поверку вышло иное. Я много размышляла об этом и вот к какому заключению пришла: в плену Спиридов много и сильно перестрадал, это на время размягчило его сердце; он видел горе отца и тронулся им; только что вырвавшись из рук татар, он понимал, как должен быть тяжел мне мой плен; порыв души подсказал ему ехать отыскивать меня, а раз он решился на это дело, он уже не хотел отступать. Гордость не позволяла. Чем опаснее было предприятие, тем упорнее он хотел достигнуть его. Смелости в нем много, больше, чем сердца… Ко всему этому я подозреваю еще одну причину.
— Какую?
— Досаду.
— Досаду? На кого же и на что?
— На княгиню. Она изменила ему, и в досаде на нее он ухватился за мысль искать меня, чтобы доказать ей свое к ней равнодушие: «Не ради вас, мол, одних, ваше сиятельство, я готов голову сложить». Вот он какой, Спиридов. Пойми его. Странный, загадочный человек.
— Где же он теперь, — спросила Аня, — и как вы расстались с ним?
— Расстались очень просто. Я сама просила его позволить мне ехать одной.
— Ты? — удивилась Аня.
— Да, я. Что же тут удивительного? Я уже тебе говорила. Я сразу поняла, насколько он равнодушен ко мне. Мало того, он просто-напросто тяготился мной. Ему его поступок показался «кадетской выходкой», — он сам назвал его так, нечаянно обмолвившись в разговоре… Кроме того, я ясно видела, что мысль о княгине снова завладела им; что же мне было делать? Навязываться я никому не желаю, там более ему… Наконец, пойми мое положение: я опозорена, у меня ребенок от татарина, в глазах такого аристократа, как Петр Андреевич, это унижало меня… Словом, я не могу, не умею передать тебе, что я чувствовала: я страдала, мучилась, сгорала от стыда и в конце концов не выдержала. Я начала просить его отпустить меня одну. Сначала он было колебался, но потом, очевидно, понял, что так будет лучше для нас обоих. Он проводил меня из Угрюмой до полдороги, и тут мы расстались: я поехала сюда, а он направился в Тифлис разыскивать свою княгиню.
Последние слова Зина произнесла с плохо сдерживаемым озлоблением, которое она старалась замаскировать иронией.
Аня пристально и внимательно поглядела в лицо подруге.
— Зина, сознайся, — тихо произнесла она, — ты его любишь?
Зина ответила не сразу.
— Любила, да, это правда, — проговорила она наконец, — а теперь нет. Теперь вся моя любовь в моем сыне. Моя личная жизнь кончена, я свое отжила. Правда, очень скоро, но что делать, такова воля Божья, — она грустно улыбнулась. — Отныне вся моя душа, все мое сердце, все мои помыслы сосредоточены только на любви к сыну. Я отдам ему всю мою жизнь, я постараюсь сделать из него хорошего, честного человека, доброго христианина, верного царского слугу, такого, каким был мой отец. Я верю, мне удастся это, и тогда я смело посмотрю в глаза всем и каждому. Тогда никто не посмеет упрекнуть меня, бросить камень презрения в нас обоих. Мой сын искупит мою невольную вину и снимет с меня не заслуженный мною позор!
Последние слова Зина произнесла, гордо подняв голову и сверкая глазами. Лицо ее разгоралось, она часто и глубоко дышала. Нервный трепет пробегал по всему телу.