Возлюбленный враг (СИ)
— Ваши дети с младенчества читают Ленинские доклады!
— А еще Карла и Маркса, то есть еще Энгельса с пеленок, вы забыли о них упомянуть, и совершенно зря - они же настоящие коренные немцы или я ошибаюсь...
Тут я вдруг заметила, что говорим, а точнее орем друг на друга только мы с Дитой, а все вокруг смотрят на нас и молчат. Я пробежалась взглядом вокруг себя и вдруг заметила на соседнем диване гитару. Я подошла к ней и довольно грубо спросила:
— Могу я это взять?
Мне никто не ответил, даже Дита почему-то заткнулась. Тут я заметила у стеночки этого долговязого с челкой набок, что ко мне приставал:
— Вы хотели, чтобы я вам сыграла? Извольте! Я спою вам о книгах, на которых выросли русские дети… Извольте! Кое-что из русской литературы, как вы и заказывали.
Я уселась на стул, одела на плечо ремень и задела струны… ничего, сейчас привыкну, освоюсь, надо же… почти не дрожат пальцы…
Средь оплывших свечей и вечерних молитв, Средь военных трофеев и мирных костров, Жили книжные дети, не знавшие битв, Изнывая от мелких своих катастроф. Детям вечно досаден их возраст и быт, И дрались мы до ссадин, до смертных обид, Но одежды латали нам матери в срок, Мы же книги глотали, пьянея от строк....И пытались постичь мы, не знавшие войн, За воинственный крик принимавшие вой, Тайну слова "приказ", назначенье границ, Смысл атаки и лязг боевых колесниц.
Я никого не видела, я вообще не собиралась ни на кого смотреть. - мне было все равно, слушает кто-то меня или нет. Пусть даже это будет моя лебединая песня. Я просто допою и уйду, если мне позволят потом уйти. Хотя... разве я сейчас пела? Это был какой-то вопль, выкрик, протест.
Я ничего больше не могла сейчас сделать, а мне так бы хотелось... нет, даже не бросить гранату, не выстрелить в кого-то из них, мне хотелось им что-то сказать такое, чтобы сразу же стало ясно - с русскими нельзя воевать... никогда... ни при каких обстоятельствах... сколько бы у вас не было навороченных "железных колесниц" и закованных в броню рыцарей... никогда... ни за что... потому что все, кто воюет с русскими уже обречены.
И когда рядом рухнет израненный друг, И над первой потерей ты взвоешь, скорбя, И когда ты без кожи останешься вдруг, Оттого, что убили его, не тебя. Ты поймешь, что узнал, отличил, отыскал, По оскалу забрал - это смерти оскал, Ложь и зло, погляди, как их лица грубы, И всегда позади воронье и гробы.
Я умела петь и особенно эту песню, я ее любила и очень умела петь, у меня даже менялся голос - он становился жестче, сильнее, я всегда знала, что именно так это нужно проговаривать. Как пел Высоцкий - я сейчас повторяла за ним его слова и знаю точно... ему бы понравилось.
Если мяса с ножа ты не ел ни куска, Если руки сложа, наблюдал свысока, А в борьбу не вступил с подлецом, с палачом, Значит, в жизни ты был ни при чем, ни при чем. Если путь прорубая отцовским мечом, Ты соленые слезы на ус намотал, Если в жарком бою испытал, что почем, Значит, нужные книги ты в детстве читал!
Я подняла глаза и вдруг увидела, как Божена соскочила с колен своего кавалера и бросилась вон из комнаты, дверь за ней хлопнула оглушительно громко, словно раздался выстрел. Я вздрогнула и увидела, что возле меня стоит Отто, с непроницаемым лицом он сдернул ремень с моего плеча и забрал гитару, а потом ухватил в горсть мое платье у ворота и стал поднимать со стула, я была вовсе даже не против - очень вовремя...
Не пора ли мирно побеседовать на чердаке, лишь бы скорее уйти отсюда. Отто я ведь не боюсь, он уже привычный, домашний Враг, с ним-то я уж как-нибудь разберусь. Только скорее бы выбраться из этой большой светлой комнаты - из этого волчьего логова.
И мы пошли к выходу, почти что плечо к плечу, только Грау был меня выше и ему было удобно держать меня за платье, собраное в горсть… наверно, удобно. Хотя мог бы и отпустить, я и сама спешила скрыться. А где-то позади и с боку раздавались приглушенные голоса, я различала их как в тумане, потому что смотрела только на дверь впереди.
— Темпераментная девочка…
— Она с генералом…
— А как же бнедняга Грау?
— Они, верно, установили меж собой очередность… может, сегодня именно Отто?
— Так ведь интереснее сразу вдвоем…
— Несомненно! Уверен, они это уже попробовали!
И смех… и еще какие-то шутки…
— А о чем она пела?
— Эти русские такие странные…
— Бросьте, господа, они просто дикари, им бы у костра танцевать… вы же видели ее глаза...
— Мне понравился только Чехов… Достоевский - это слишком сложно… но там много о вере в Бога… и там была описана женщина… Настази… очень страстная… она даже бросала деньги в огонь.
— О, русские девушки… если все они такие, как эта… Как ее зовут?
— Аса, кажется... Клаус, ты так понял ее имя?
— Глупое имя...
— Она же русская...
Грау отпустил мое плечо только в коридоре у лестницы, когда я уже опомнилась и сама дернулась от него прочь.
— Отстань уже!
Он захрипел от злости, вдруг ухватил меня за второе плечо, с силой поворачивая к себе:
— А я не думал, что ты такая идиотка! Что ты хотела? Чего ты добивалась? Ненормальная...
— Отстань… Отто... Отстань... "надо же как забавно это повторять - отто - отстань... чудное у него все же имечко..."
Я себя чувствовала почти больной, мне хотелось только лечь и укрыться потеплее. Так и надо сделать, в конце концов, могу же я здесь просто заболеть… И пить, почему-то очень хотелось пить. Я раздумала подниматься к себе и прошла на кухню. Грау не отставал, тогда решила спросить:
— А где сейчас Франц?
— Они куда-то уехали с Анной.
— Я не про Вальтера тебя спрашиваю, Франц-то где…
— Они взяли его с собой!
— Куда… Отто, куда они его увезли? Уже ночь!
— У Анны есть котенок, Франц захотел его посмотреть, кажется. Да откуда я знаю!
Мое сердце кольнула ревность. Франц обо мне забыл, я ему не нужна, у него теперь Анна и котенок. Зачем ему Ася, игры в индейцев и кают- кампания на чердаке. Я налила себе полный стакан воды и выпила залпом почти до донышка. В кухне было темно и пусто, интересно, куда убралась Берта… Она обычно дежурила до полуночи, забирая из гостиной посуду. Сегодня воистину странный день и безумный вечер.
— Ты вдоволь напилась? Пойдем-ка наверх!
Его приказной тон мне совсем не понравился, к тому же от Грау немного пахло спиртным, и я вовсе не такая дура, чтоб сейчас лезть с ним под крышу для конструктивного диалога о прошлом и будущем.
— Ты хотел у меня что-то спросить? Про события после мая сорок пятого года, я права?
Даже не дожидаясь его ответа, я коротенько и в общих словах успокоила «бессмертного» Отто о судьбе его дорогой Германии и собиралась уже выйти из кухни, тем более где-то рядом раздались веселые голоса и жалобный быстрый говорок Берты:
— Нет, нет, пан офицер, пустите, мне надо идти…
Я тут же обернулась к своему внезапно онемевшему собеседнику:
— Отто, ей надо помочь! Что ты стоишь, как столб?
— Это не мое дело! - заплетающимся языком выдавил из себя Грау.
— Я тебе рассказала важные новости, ты можешь хотя бы в благодарность заступиться за свою собственную, кстати, прислугу?
— А потом ты пойдешь со мной на чердак?
Оп-па! Я тотчас все поняла про него. Да он просто сопляк по сравнению со мной! У нас мальчишки-пятиклассники ведут себя более нагло и дерзко. Да если бы Отто захотел, он бы уже давно тысячи способов нашел, как мне тут жизнь отравить, я бы даже не стала жаловаться Вальтеру.
Похоже, авторитет генерала тут совсем не при чем, Отто по натуре деликатный и чувствительный. Мальчишка! Он врет, что ему скоро «тридцатник», я бы ему и двадцать пять лет сейчас не дала, он все врет.
Какую войну он знает, если толком пороха не нюхал - он же в штабе сидел, рыдал над докладами о потерях, молился на портрет своего фюрера, а потом, наверно, растерялся, когда ему дали в руки настоящее оружие и отправили защищать холмы под Берлином.