Изгой (СИ)
Для чего он подходит, я недодумал. В лицо мне ткнулась колючая борода, дыхание перебил крепкий дух самосада. Чьи-то пальцы больно сжали за плечи, чьи-то ещё захватили лодыжки…
— Щас, барин, чутка потерпи! — раздался у самого уха густой бас.
От «потерпи барин» я вообще охренел. Какой к чёрту барин в двадцать первом-то веке? Да и не барин я. Воспитание у меня не такое…
О воспитании меня не спросили. Подняли, перенесли, бросили, как мешок, на кровать и укрыли одеялом по самые брови. Я помотал головой, освобождая лицо, и увидел обладателя бородищи.
Высоченный плечистый детина, нос картошкой, тяжёлый взгляд из-под кустистых бровей. Его проще в кузне представить с пудовым молотом в могучей ручище. Или на мукомольне, ворочающим мешки. Из местного антуража, скажем так, он несколько выбивался. И вот этот вот атласный жилетик с галстуком-бабочкой сидели на нём как на корове седло.
Рядом с ним стоял… скорее всего, Фицджеральд. Вот он вписывался в образ больше, чем полностью. Лицо костистое, вытянутое, без единой эмоции. Нос с горбинкой, высокий лоб с залысинами, зализанные назад напомаженные волосы. Ливрея с позументами, кружевной галстук-жабо, стоячий воротник накрахмаленной до хруста рубахи. И перчаточки. Белые.
— Что-то ещё, Лизавета Владимировна? — спросил он, чопорно склонив к плечу голову.
— Нет, Фицджеральд, можете быть свободным, — отпустила она прислугу царственным жестом.
Пока они тут расшаркивались, раскланивались и уходили, я успел слегка осмотреться.
Комната — возможно, моя — больше напоминала музейную экспозицию. Двойные створки дверей с резными филёнками. Навощённый паркет. Французские окна. На окнах портьеры с ламбрекенами, кистями и лентами. Кровать с балдахином и витыми балясинами из фактурного дерева. Ростовое зеркало в причудливой раме. Рабочий стол с гнутыми ножками и фигурной столешницей. На зелёном сукне — органайзер с писчими принадлежностями, лампа с зелёным же абажуром, бумаги с заметками. В углу мольберт с какой-то мазнёй.
«Я что ещё и рисую? Надеюсь, хоть не пою…»
Напротив окон — ещё две двери, о назначении которых я мог лишь догадываться. На стенах развешены головы кабанов, волков и лосей. Меж ними — скрещённые шпаги и прочее колюще-режущее. Атрибуты мужественности смотрелись несколько инородно, по сравнению со всем остальным. Выглядело так, словно кому-то насильно хотели привить любовь к мужским забавам. А может, от прежнего хозяина осталось, если он был. Кстати, огнестрельного я не увидел.
Матушка… да, это она. Но худая, осанистая и ухоженная… я бы даже сказал, излишне холёная. Я к ней, к такой не привык. И выглядит гораздо моложе. Максимум на тридцать семь — тридцать пять. И когда это она дома стала в платье ходить, да ещё по такой странной моде? В голову приходил девятнадцатый век, но здесь я мог ошибаться. В моде был вообще не силён, а в истории моды, тем более.
Круглый плешивый мужик — очевидно, Пётр Петрович. Костюмчик-тройка из клетчатого английского твида. Очочки, что примечательно, тоже круглые. Жилет плотненько облегал круглое пузо. Из кармашка жилета свисала цепочка золотого брегета. Для полной картины не хватало только саквояжа и котелка… А нет, вон и они. Нашлись на старинном комоде.
Наверное, я и в самом деле серьёзно болел. Там же на комоде громоздилась целая батарея склянок, с явно лекарственным содержимым. Курилась ароматная палочка. В фарфоровой пиалушке парил горячий отвар. В воздухе резко пахло чабрецом и мелиссой. И ещё чем-то, приторно-сладким… не разобрал.
«Стоп! Куда меня понесло? Моя комната… рисую… болел… Это близко не моя комната! Я отродясь рисовать не умел. А болел в последний раз в семнадцать лет. Гриппом, — подумал я и снова в голову постучалась мыслишка — Что за хрень происходит?».
От размышлений меня отвлёк стук быстрых шагов в коридоре.
В комнату стремительно ворвался мужчина. Седовласый, с военной осанкой, он шёл, печатая шаг. Придворный мундир сверкал шитыми обшлагами. Блестел золотом эполет на левом плече. Двойные лампасы на брюках наводили на мысль о звании генерала. Довеском шла большая звезда в россыпи мелких алмазов на груди и орденская лента с красным крестом в пересечении платиновых мечей, охватывающая шею.
«Папа? Клёвый прикид! Но на хрена ты отрастил бакенбарды?»
Прозвучало неуважительно, но я не узнавал в нём отца. Нет, это, конечно, он… и не он одновременно. Мой был из армейских, но весельчак, любитель пошутить и за пивком побалагурить с соседями. А этот — чистая военная косточка. Прямой, как палка, во взгляде — оружейная сталь, губы недовольно поджаты.
«Он вообще, в своей жизни хоть раз улыбался?».
Я ждал вопросов о самочувствии, доброго слова, ну или что он хотя бы потреплет меня по плечу… Этак приободрит по-отечески… Но он лишь ожёг пронзительным взглядом и повернулся к Пётр Петровичу.
— Как скоро вы его поставите на ноги? — произнёс отец, печатая слова, как прежде печатал шаг.
«Вот и я о чём. У него сынуля чуть не окочурился, а он „когда поставите на ноги“. Спросил бы ещё: „когда сможет служить“».
— Ну, не знаю… ваша ситуация уникальная в своём роде, — замялся Пётр Петрович. — Видите ли, Александр Георгиевич, процесс инициации — материя сложная. Мишенька не просто лишился магии, у него серьёзно повреждены каналы. Мальчик просто чудом остался в живых. И я до сих пор не уверен…
— Говорите короче, доктор! — оборвал его отец, налегая на раскатистую «Р». — Мы с вами не на научном симпозиуме.
Тот покраснел от обиды, промокнул лысину клетчатым носовым платком и, подумав, ответил:
— Полагаю, для полной реабилитации понадобится полгода, как минимум. Если не год. Но это при условии тщательного ухода и систематических тренировок. Конечно же, гарантий я вам не дам, но…
— У вас три недели, — отрезал отец и, снова посмотрев на меня, чуть слышно добавил: — лучше бы ты умер тогда…
С этим он по-военному чётко развернулся и вышел из комнаты. Мать подхватилась, выбежала за ним. Сквозь тяжёлую поступь и частый перестук каблучков донёсся их разговор.
— Сашенька, ну зачем ты так при ребёнке…
— Он уже не ребёнок, — отрезал отец.
— Ну зачем ты так. Я совсем не это имела в виду. Просто я переживаю за нашего мальчика. Он такой слабый, такой утончённый…
— Утончённый. — фыркнул отец. — Это всё твоё воспитание. Зря я тебя тогда послушал. Отдал бы его в корпус, там из него быстро бы выбили всю утончённость.
— Ну чего уж теперь, — со вздохом ответила матушка.
— Чего уж теперь⁈ — громыхнул отец, скрежетнул зубами, беря себя в руки, и продолжил уже спокойнее: — Ну да, чего уж теперь. Ты просто не представляешь величину неприятностей для Рода, для меня… и для сына.
— Сашенька, ну ты же вхож в ближний круг. Поговори с Его Императорским Величеством…
— Не стоит злоупотреблять благоволением государя, Лиза. Он и так проявил величайшую милость. И потом, — голос отца посуровел, хотя, казалось, больше и некуда, — Мой пост при дворе, это не привилегия, но почётный долг и величайшая ответственность.
— Сашенька, нельзя же так строго. Мишенька же не виноват. Поговори хотя бы в Совете. Они должны… нет, они просто обязаны дать ему второй шанс.
— Ты слышала, чтобы его кому-то давали? Вот и я нет. Кодекс в вопросах Чести вариантов не оставляет.
— Сашенька, а может, ты не поедешь? Может, не станем сообщать, что он выжил? Может, спрячем его? Переждём? Потом что-нибудь придумаем…
— Лиза, не говори ерунды. Я не могу не поехать. И не поставить в известность Совет тоже не имею возможности, — сухо отрезал отец, но потом чуть смягчился. — Не волнуйся, сделаю всё что в моих силах, но решение в любом случае остаётся за…
За кем остаётся решение, я не расслышал — они уже далеко отошли. А того, что расслышал — не понял. Слишком обрывистой была информация.
— Ну-тес, молодой человек, а теперь давайте поспим, — склонился надо мной Пётр Петрович.
— Какой поспим доктор, когда тут такое… — возмутился я. — Мне столько всего нужно обдумать…