Зачарованное озеро (СИ)
— Отдам, если расскажешь побольше про маркизу, — сказал Тарик. — Не обману, вот тебе символ Создателя... — И, видя, что она боязливо оглянулась на дверь (а ведь клюнула рыбка!), веско добавил: — Они ж не станут у двери подслушивать? Вот видишь. Дверь тяжелая, нет замочной скважины, к которой можно ухо приложить. И ничего не заподозрят, когда ты у меня задержишься: подумают, что я тебя и в самом деле... Сами же сказали, что я могу тебя на всю ночь задержать... Ну? Золотой... Второго такого случая тебе, быть может, в жизни не выпадет. Две коровы...
Он немного знал крестьян и рассчитал верно — Ялина, какое-то время разрываясь меж страхом и новеньким золотым, все же решилась: положила поднос на стол, села на табурет и поманила Тарика. Он подсел совсем близко. Склонившись к его уху, девушка начала прерывающимся шепотом:
— Испокон веков повелось, что слуги все о господах знают... — Ей об этом наверняка неведомо, но это одна из любимых приговорок Роли-Прыткого, так что Тарик на верном пути. — А я восемь лет в замке служу, наслушалась... Только болтать нельзя: с теми, кто за воротами язык распускал, страшные вещи происходили, это всем известно! Сама она откуда-то издалека, с юга, вроде бы неподалеку от моря... Старый маркиз туда ездил по каким-то делам, однажды задержался, а потом вернулся с молоденькой женой четыре года назад. Он вдовый был, детей не имелось, и, говорят, хотел наследника, пока еще в старость не вошел. Так-то она дворянка, только, говорят, из захудалых, а точно никто не знает: ни ее родня ни разу в гости не приезжала, ни она к ним не ездила... Вот покойный маркиз, видать, и хотел...
— А чем он занимался? — спросил Тарик, вспомнив кабинет.
— Как будто и не дворянин вовсе — ни на охоту не ездил, ни пиров не задавал, хоть он доподлинный дворянин старинного рода...
Целыми днями читал толстенные книги, сам писал что-то насчет той премудрости, что изучает звезды и разные другие небесные явления, — у нее ученое название есть, да откуда мне его знать... На чердаке особая комната осталась, он там ночами смотрел на небо, если ясная погода стояла, в такие трубы с хитрыми стеклами: смотришь на далекое, а кажется близким. Там и сейчас все стоит, пылью заросло и паутиной: маркиза туда не ходит и убирать там не приказывает, в запустении все...
— Давай про маркизу, — сказал Тарик, решив, что узнал о покойном хозяине замка достаточно.
— Вот, привез он молодую жену... Месяца два пожили ладком, а потом началось... Такое, что от слуг нипочем не скроешь. Началось у них в спальне крепенько не ладиться. Она от него требовала снова и снова, и помногу, и даже днем, а он не мог. Мы сначала думали, обычное дело: пожилой муж и молодая жена, и как он ни старается, не может по слабости ее ублажить... Потом-то камеристки и служанки доподлинно узнали, что все обстоит гораздо заковыристее, и эта штука — натуральная хворь. Деревенская наша знахарка подтвердила — она у нас и повитуха была, и хвори лечила, и мужские и женские, всякого навидалась, к ней даже один всамделишный ученый Лекарь с бляхой порой ездил из Озерного Края поговорить о разных лекарских делах. Ее дочка рассказывала, что тот Лекарь говорил: мол, вам бы, тетушка Гонтик, в столицу, в Лекари вас не записали бы, вы ж грамоте не учены, испытаний не пройдете, а вот Подручной при знающем Лекаре вы б запросто стали и большую денежку получали бы... Только куда ж ей в столицу, она ж кабальница. Старый маркиз, очень может быть, и отпустил бы на отхожий труд, он с этим Лекарем приятельствовал, вино иногда попивали и играли в такие штуки, которые по разрисованной доске двигают... Говорили, Лекарь хотел с ним поговорить насчет отхожего труда, да не успел. Ты слышал про такую хворь, ученого названия не знаю, откуда мне знать, а в народе ее называют «бешенство ракушки» ?
— Ну как же, сколько раз, — кивнул Тарик.
И говорил чистую правду — наслушался изрядно. Школяры, как часто случается, порой привирали и разукрашивали собственными домыслами, а вот студиозусам и грузалям, особенно Фиште, следовало верить безоговорочно. И то, что с ним только что произошло, вполне в эти рассказы укладывалось...
— Ну, тогда понимаешь, о чем я. У нее это самое бешенство и обнаружилось. Порой баба этим страдает постоянно, а на иных временами накатывает. Вот и на нее так же. Пару недель поживет спокойно, а еще пару недель ее аж трясет и корежит. Отсюда и все свары с маркизом — не мог он ее ублажать, как требовала. А через несколько месяцев, аккурат перед листопадом, и появился этот самый Шупартен, Лекарь из самой столицы. Уж никто не знает как, только маркиза мужа быстренько убедила взять его в домашние Лекари: мол, человек знающий, вот только у них там какая-то свара произошла ученая, и пришлось Шупартену из столицы уехать. Он, дескать, знает и зелья против этого самого бешенства. И знаешь что? С тем Лекарем из Озерного Края они сразу зажили как кошка с собакой, не глянулись друг другу. Тот Лекарь, тетка Пираш говорила потом с оглядочкой, в чем-то таком нехорошем Шупартена подозревал и хотел с маркизом поговорить по душам. Не успел: мы узнали, что он у себя в Озерном Крае умер...
Почувствовав себя сыщиком (немало книжек о них проглотил, не об одном Роле-Хватком), Тарик спросил:
— А перед смертью этот Лекарь к вам не приезжал?
— Перед смертью-то нет, а за неделю был. Обед тогда закатили особенно роскошный — у маркизы какая-то годовщина была радостная. Она сама, не доверяя слугам, принесла из погреба бутылку старого лайского — Лекарь его очень уважал, всегда для него ставили, вот и в тот раз он всю бутылку усидел: маркиз с маркизой лайское не особенно и любили, это для Лекаря всякий раз ставили, он один и пил...
Тарик ощутил себя сыщиком на тропе: он знал, что иные смертельные зелья свое берут не сразу, а по прошествии долгих дней, иногда даже недель. И тут же увял, сообразив, как прилежный
читатель голых книжек, что тропа обрывается в никуда: прошло более чем три года, бутылки и след затерялся. Лекарь, неизвестный по имени, незнамо где похоронен, смертельные зелья далеко не все можно в останках покойника обнаружить, розыск уткнулся лбом в стену... да и кто будет затевать розыск? На основе лишь его слов? Посмеются и скажут, что Школяр без меры голых книжек начитался...
— А еще через сколько-то месяцев — я счету не обучена, было их на один поменьше, чем пальцев на одной руке, — в пору весеннего распускания почек маркиз и умер во сне. Покоевые служанки рассказывали: лицо у него было такое спокойное, словно Счастливые Сады увидал и знал, что ему туда дорога... Погоди-ка! Сначала вот что скажи: у тебя, случаем, не было неправильного стояка: и сам уже не хочешь, а он не унимается?
— Был вообще-то, — осторожно сказал Тарик.
— Во-от! — Ялина, казалось, обрадовалась. — Это тебе лекарского зельца набуровили. У него всякие есть...
Тарик прекрасно помнил, что маркиза пила из своей бутылки, не из той, что он. Значит, и о таких зельях Школяры говорили правду... а грузали их не упоминали, должно быть, потому, что и без зелий себя считали способными на нешуточные подвиги.
— Ну вот... — продолжала Ялина с видом человека, который никуда не спешит. — А вскорости после смерти маркиза ее и снесло... Выгнала с дюжину старых дельных слуг и набрала новых из таких ухорезов и потаскунов, которые в деревне из колотушек не вылезали. Они и начали... Хватали по деревням парней, а то и мужиков посимпотнее и волокли в замок. Потом, когда наиграется, ничего не скажешь, отпускала с парой серебряных. Бабы себя вели по-всякому: кто тихомолком злился, кто распускал слух, будто у ее мужа или сынка причиндал до колен, — деньги-то в дом нелишние... А когда на нее очень уж накатывало, приказывала хватать парнишек, живой ракушки не видевших. Это у меня, смеялась, шкал... шукол...
— Школариум?
— Вот-вот, именно это слово... Мальчишки от нее ворочались словно бы порчеными: похабничали почем зря, девчонок в амбары тащили, столько из-за этого было вражды и ссор, да и теперь есть... Однажды ее головорезы уволокли невесту прямо со свадьбы — она и с девушками охальничает, уж я-то знаю... — Ялина грустно покривила губы. — У нее большой шкаф есть, и там уйма мужских причиндалов — и железных, и деревянных, и вовсе непонятно из чего, и обычных, и здоровенных, как конские. Три дня невеста сидела в этой самой комнате, а потом порвала ночную сорочку на ленты и повесилась. Болтают, ее привид в полноликость бродит по замку: я сама не видела, но говорят давно. Жених хотел то ли маркизу убить, то ли замок поджечь, то ли все сразу. Ему бы молчком все обделать, такое в других местах удавалось, а он стал болтать. У маркизы в деревнях полно соглядатаев, не явных, а тайных... Короче, увезли его в замок и там истребили лютой смертью, но допрежь маркиза велела его к столбу привязать, залить через воронку в глотку зелья и потешилась. Знахарка было сболтнула, что хочет пойти в губернский город и что-то там такое важное рассказать, — в ту же ночь прискакали маркизины холуи и угнали вместе с дочкой. Знахарку так никто больше и не видел, а дочка через неделю вернулась в деревню без разума, голая бродила меж домов, ко всем встречным мужикам липла, чтобы с ней легли, а еще через неделю пропала, вроде бы в чащобу ушла. И еще убийства были...