Верь только мне (СИ)

К чему она клонит?
—Мы с Альбертом только что очень повздорили, — делает паузу, —Ты наверняка знаешь, какие отношения у Вильгельма с отцом….
—Знаю.
—Так вот, в свете последних событий Альберт пообещал Вилли оставить его в покое. Освободить от обязанностей в фирме и перестать как-либо принимать решения за него.
—Это прекрасно, — восклицаю.
Я знаю, как Вилли рвался к свободе.
—Я бы не спешила с выводами, милая. Ты не знакома так близко с Альбертом! Ему нельзя верить. Это он сейчас вину за случившееся чувствует и готов сыну обещать что угодно, чтобы совесть свою успокоить, — заявляет заговорческим, —А как только Вилли оклемается, и давление прессы спадет, будь уверена, он устроит Вильгельму «сладкую жизнь».
—К чему Вы клоните?
—Вилли нужно покинуть страну, милая! Я прилетела, чтобы забрать его с собой!
—На лечение? — сглатываю нервный ком.
—Нет, глупая! Навсегда! Вильгельм звонил в прошлом месяце, и мы обсуждали его переезд. Он собирался вернуться в Германию до Рождества. Переехать. Как он всегда мечтал. И как мечтала Машенька, — она всхлипывает, вспоминая о сестре. —И Альберт пообещал отпустить его.
Падаю с высокого обрыва в ледяную воду. Вил? Переехать?
—Но… Он ничего не говорил мне о переезде…,— мямлю.
—Вот именно! Не посчитал нужным ставить тебя в курс. А сейчас он заявил нам с отцом, что никуда не собирается уезжать, — всплескивает она руками, — Из-за тебя!
—Подождите, это его право выбирать, где ему жить! — горечь подкатывает к горлу.
—Так дай ему это право! Я прошу тебя, Виолетта! Вместо его матери тебя прошу! Альберт отпустил его, и пока он не передумал, отпусти его и ты!
—Но….
—Ты хочешь переехать? — перебивает меня тетя. —Ваши отношения настолько серьезны?
Да у нас и не было времени на отношения. Все события играли только против.
—Я не знаю, но мы любим друг друга, — выдаю неожиданно для самой себя.
—Это прекрасное чувство, Виолетточка! Если любишь, ты не будешь эгоисткой. Посмотри на него!
Она грубо тянет меня за руку, что я чуть не обливаюсь кофе, и подводит к палате, приоткрывая дверь.
—Смотри, до чего его довела жизнь здесь! Отец с детства тиранизировал, Вилли маму потерял. Врагов себе нажил потому, что он другой. Ему здесь не место! Твое сердце не обливается кровью, видя, что он чуть ли ни при смерти оказался? — хлещет меня словами.
Дыхание сковывает, в сердце будто нож воткнули.
—Все ведь позади, — все, что я могу возразить.
—Наивная ты девочка! Наивная и эгоистичная! — захлопывает дверь. —Альберт мою сестру довел, оставь мне хотя бы племянника! Ему еще эту жизнь жить! Ну погуляете вы год-другой, Вилли парень видный, у него девочек будет еще много.
С каждой следующей фразой я ухожу все глубже и глубже в мутную воду.
—Не стань той, из-за которой его жизнь под откос пойдет! Он еще никогда не был так близко к свободе. Переедет, выздоровеет, получит достойное образование там, где учителя не спят с учениками, — бьет наотмашь. —И устроит наконец-то свою жизнь!
—Это Вилу решать!
—Вот и помоги ему принять правильное решение, Виолетта. Оставь его!
—Вы мне сейчас на полном серьезе предлагаете бросить Вила? — откровенно охреневаю.
—Ты уже забыла, как пять минут назад ничего не знала о его переезде? —отвечает вопросом на вопрос. —Вильгельм сделает это рано или поздно. И лучше до того, как отец окончательно испортит ему жизнь.
Разогнавшееся сердцебиение заглушает ее голос. Хочется сказать хоть что-нибудь, но я как рыба только ловлю воздух ртом.
—Любовь не эгоистична, Виолетта, —кладет мне руку на плечо. — Если любишь, то желаешь человеку лучшего, с тобой или без тебя. После всех мучений он заслужил немного счастья и спокойствия.
На этом тетя Эмилия оставляет меня, разодрав душу на мелкие клочки. Обессиленная, с зияющей дырой в солнечном сплетении, шагаю к лифту. Мне нужно на воздух.
—Ты должна верить только себе, дочка, — доносится сбоку.
Старец все еще сидит в коридоре. Он закрывает газету, которую, наверное, успел прочесть уже трижды, и внимательно смотрит на меня из-под белых бровей.
 
—А что, если я не права?
—Два сердца не могут ошибаться.
 Глава 43. Виолетта 
Ноги сами несут меня на улицу. Двор клиники припорошило мелким противным градом. На улице холодрыга, — вчера наступил ноябрь.
Я тщетно кутаюсь в пальто, которое грубо раздувает порывами ветра. Нутро выкручивает.
Плетусь мимо все еще зеленых рябин с пылающими гроздьями ягод, — единственного яркого пятна во всепоглощающей серости.
В отдалении в курилке среди деревьев замечаю отца Вильгельма.
Он разговаривает по телефону, просматривая какие-то бумажки. А затем вытаскивает ис кармана зажигалку, сначала одной рукой прикуривает сигарету, а затем поджигает бумагу.
Замираю там, где стояла, выглядывая через ветки.
Альберт Карлович убирает телефон в карман, и наблюдает, как в его руках горит целый ворох бумаг, плюясь тлеющим пеплом по ветру.
Так и стоим: зареванная я, как олень в кустах, спасибо Вилли за прозвище, и его отец — недвижимая бронзовая статуя с факелом в руках.
Отмираем, когда во двор влетает карета скорой помощи с мигалками. Отец наспех притаптывает горящие огрызки листов и отправляет их в урну, задумчиво делает еще пару затяжек, и двигается в мою сторону.
Делаю вид, что очень занята своим телефоном, лишь коротко киваем друг другу. Когда он скрывается за дверью клиники, бросаюсь к замученной железной урне, в которой трепыхаются остатки бумаги.
Озираюсь по сторонам и, сглатывая отвращение, запускаю руку в мусорку. Не знаю зачем, на инстинктах действую.
Подхватываю пальцами одну, затем вторую бумажку, попутно вляпываюсь во что-то липкое и вонючее. Фу! Ужас!
К горлу подкатывает, но я продолжаю шарить в темном пространстве, уделывая свое пальто. Смешно будет, если это какая-то больничная памятка. Только вот памятки никто не сжигает.
Убеждаюсь, что выловила все улики и распрямляюсь, Перебираю подгоревшие обрывки бумаг в замерзших грязных пальцах.
Передо мной фрагменты таблицы с какими-то странными цифрами. Бухгалтерия какая-то, что ли? Вижу нечитаемый кусок печати, просто белый обрывок, снова таблица.
Нахожу один единственный уцелевший кусочек текста: «…полагаемый отец ребенка…. биологическ…. несовпадении аллелей… ероятность отцовства равн….».
—Какая еще девушка могла быть у моего сына! Такая же несносная, как и он.
Вскрикиваю от неожиданности. Так увлеченно копалась в урне, что не заметила, как отец Вила подошел сзади.
—Ты сына на тест надоумила?
—Альберт Карлович, —стараюсь сохранять спокойствие, хотя с родственниками Вила это крайне непросто, —О чём Вы?
—Не включай дуру! Вилли — мой сын! А даже если бы не был, — это бы ничего не изменило.
—А похоже, что не Ваш! Несовпадение аллелей означает только одно — отсутствие родства! Это даже школьникам из курса биологии известно.
—Не докажешь! — выдергивает огрызки у меня из рук. —Вилли — мой ребенок! И точка!
—Вы его в пожизненное рабство получить хотите?
—Теперь все будет иначе. Вилли — свободен! Не хочет заниматься семейным делом — его выбор. Хочет улететь — пусть летит. Остальное неважно.
Смотрю в его жесткое лицо, и до сих пор не нахожу ничего общего с сыном. Разве что скопированные повадки и тяжелый взгляд, который Вилли умеет включать.
—Он имеет право знать правду.
—Правда — это не панацея. Ее как лекарство принимают только по необходимости. Вильгельм — мой сын!
Зачем ему теперь, точно зная, что Вилли — не его биологический сын, трястись в страхе от того, что я расскажу ему обратное?
—Зачем Вы это творите? — не выдерживаю.
Альбер прокашливается и выдает сдавленно: —Пусть лучше Вильгельм продолжает меня ненавидеть, чем мы оскверним память его матери, которую он так любит. Сегодня я сообщил ему, что по результату теста он мой сын, потому что… Потому что так и есть.