"Мир приключений" 1926г. Компиляция. Книги 1-9 (СИ)

Перед ним стояла Лия… 
— Лия! — только мог воскликнуть Евгений.
— Да… Я пришла… вас благодарить…
— Меня? Это я вам, вашему отцу обязан жизнью.
— Не знаю… но… я люблю вас…
_____
Иван Карлович Браун вернулся на Кавказ с красавицей женой… Душа в душу прожили супруги Браун больше пятидесяти лет… И лишь после их смерти, только сейчас, родные рассказали подлинную историю, в которой мы привели все настоящие имена, кроме одного — капитана Романова.
  
225
 
Рассказ Б. ГОЛУБИНА
Иллюстрации Н. УШИНА.
_____
I.
Миколка был ленив, свободолюбив и мечтателен.
Первая черта его характера наносила ущерб хозяйству, вторая — отражалась на боках и лицах его сверстников, о существовании же третьего свойства решительно никто не знал. А лет Миколке было 14.
II.
Началась вся эта история на ночлеге.
Ночь была зеленая и соловьиная. Казалось, земля переживала великий час материнства. Тихая, истомная, слушая тысячи голосов своих детенышей, она лежала под бледным пологом лунного неба в теплом, пахучем чаду своего расцветшего тела. Разделывая удивительные колена, щелкали соловьи в лесах, мерное капанье перепелиного боя, прерываемое сухим скрежетом коростелей, неслось с лугов и полей, смеялись русалки, аукались лешие, словом, весенний хоровод жизни кружился так же, как и сотни, и тысячи лет тому назад.
Миколка разбросал костер.
— Неча дымить ему, не зима! — сказал он, ложась на землю невдалеке от Дуняшки. К ним придвинулся Юрка Лазарев. Остальные ночлежники уже спали. Лошади разбрелись, прельщенные жирной майской травой. Сочное, смачное, спокойное чавканье по временам доносилось со стороны, и тогда в лунной мгле обрисовывался темный треугольник задумчиво уставившейся головы лошади.
— А ты бывал в чирке? — вдруг спросил Юрку Миколка, подпирая пятерней подбородок.
— Нешто не был? — дразнящим тоном бросил Юрка, приставляя к глазу руку, сложенную трубкой, и смотря через нее в небо.
— Ай, ты! — восторженно вскрикнула Дуняшка, поднимая голову с овчины. У Миколки екнуло сердце. Третий день уже, со времени приезда из города Юрки, он чувствовал, что его авторитет колеблется. Мальчики начинали отливать на сторону Юрки, и не сегодня-завтра могла разразиться революция, которая несомненно должна была окончиться низвержением Миколки с трона коновода. И так Миколка чуял это, но, как хороший борец, он пока нащупывал слабые места своего будущего противника.
— Чего ты в небо уперся? — спросила Дуняшка.
Но Юрка, молча, с досадной медлительностью, продолжал обозревать небосвод.
— Да, ну, сказывай — потянула она Юрку за рукав.
Миколка с напускным равнодушием раскачивал в воздухе ногой и смотрел в сторону.
— Про чирк-то — точно нехотя, проговорил Юрка, — а што там сказывать? Известно, кумпол, веревки длинные висят, по ним люди голые лазают, а внизку, стало быть, по плацформе, песком посыпанной, мужики, выпачканные в муке, дураками бегают… ничего, антиресно! — добавил он, немного помолчав.
— Да как же они лазают? — не выдержав своей роли, с живостью спросил Миколка.
— Што лазают! — пренебрежительно усмехнулся Юрка, — они летают, как птицы. На страшенной высоте раскачается это он на канате, да как брызнет враз, так сажен 20 по воздуху летит. Ажно свист в ушах стоит. Бытцам пуля. — Дуняшка молча всплеснула руками. Миколка занемел. Юрка, увлеченный воспоминаниями, продолжал:
 
— А то жеребцов штук пять на плацформу нагонят, да за ними выскочит девка такая, Мантильдой зовется, потому без юбок завсегда бегает. Ну и пойдет номер разделывать. Конюх только стоит посередке, пугой шпуляет. Жеребцы, стало быть, кругом него, как крапивой настриканные носятся, а Мантильда ручками этак раскинет, значится «здрасте» публике делает, да и учнет сигать с жеребца на жеребца. То на дыбки станет, то задом кверху перекрутится, опосля же в обруч бумажный как саданет головой, так наскрозь и проскочит. Ну, конешно, тут уж беспременно антракту сделают. Публика валом в буфет: пива попить, али покуриться. Не успеешь оправиться, а тебе пантомимию уже пущают. Да што там, — вдруг широко махнул рукой Юрка, — одно слово — город. Пролеткульт тебе какой хошь есть, а здеся — дохлое дело! И как это вы можете без киятера, без чирка, без малафестий с лозунгами жить. К тому же и вождя никакого тут нет, а вождь должен быть высокай, сильнай, смелай, чтобы народ сознательным стал.
— Вождь? — тихо переспросил Миколка.
— Ну, да, рабоче-крестьянский вождь, как Ворошилов али Буденый.
Наступило молчание.
— А кумпол, как в церкви будет, али пониже? — вдруг спросила Дуняшка.
— Разов в десять выше, дура ты серая, — отрезал Юрка.
Дуняшка вздохнула и легла. Лег и Юрка. Долго сидел Миколка. Кажется первый раз в жизни он чувствовал всю глубину своего ничтожества. Красный призрак революции реял около него. Одновременно хотелось и плакать, и быть вождем. Наконец он не выдержал.
— Юрка, а Юрка! — проговорил он.
— Чего тебе? — послышался полусонный голос Юрки.
— Юрка, ты знаешь, — быстро и возбужденно заговорил Миколка. — Матка говорит, што я в деда пошел, а он первый охотник был во всей округе. Я, брат, кажную стежку, кажную топь в лесах знаю и все птичьи голоса разбираю. Юрка, слышь! Намеднясь я волка сустрел здоровенного.
— А ну тебя к ляду! — пробурчал Юрка, закрывая голову тулупом.
Усмотрев в этом зависть со стороны Юрки, Миколка почувствовал себя значительно бодрее. Он разостлал кошок и спокойно растянулся на нем, как полководец, убедившийся в слабости позиций своего противника.
III.
Данила Стрекач был конокрадом. Знаменитым конокрадом. Страшное это было имя, особенно для тех, у кого водились хорошие лошади. Дерзкий, смелый и неуловимый, он точно ястреб падал на облюбованную им жертву. Более десяти лет Стрекач работал в трех соседних губерниях, как пламя в бурю, неожиданно перекидываясь из одной в другую. Правда, иногда он затихал и на год, и на полтора, а потом, вдруг, опять начиналась полоса неслыханного по своей дерзости конокрадства, да и одного ли конокрадства? А разве убийство председателя Лозицкого волисполкома в Кручанском лесу или же убийство конюха в совхозе Павловском, при чем угнано было три полукровки клейдесдаля — дело не рук Стрекача?
IV.
Миколке не спалось. Хотя щекот самолюбия на сердце унялся, но насчет вождей дело обстояло очень неважно.
— Ишь ты, — высокий — мысленно с горечью повторял Миколка, лежа на спине и вглядываясь в звезды, казавшиеся ему маленькими мохнатыми паучками, прилипшими к синему стеклу неба.
Ему вспомнилось, что в исполкоме он видел изображения вождей, и все они показались гигантами. Особенно его прельстил Буденый, о котором красноармеец Апанас, когда приезжал на побывку, песню пел. Нечего греха таить, после того Миколка из отцовской смушковой шапки папаху делал, а из елового мху усы приставлял, но мальчишки засмеяли, потому что ростом Миколка не вышел.
Постепенно глаза Миколки, отравленного честолюбивыми мыслями, стали смыкаться, звездные пауки начали все более и более мохнатиться. — Соловьи запрятались в какую-то глухую мякину.
Вдруг злобный собачий лай заставил его очнуться. Миколка приподнялся. У ног его сидела Скабка и, вглядываясь в сторону дороги, щетинилась и лаяла хриплым, отрывистым басом.