"Мир приключений" 1926г. Компиляция. Книги 1-9 (СИ)

— Диво, что вы еще так дешево отделались! — говорил ему доктор в Лиссабонской больнице. — Ведь, вы упали с трехсаженной высоты!
— А аппарат? — со стоном воскликнул раненый.
— Целехонек. Успокойтесь. Он, кажется, беспокоит вас больше, чем ваши голова и рука. Да вот и ваш оператор. Он постоянно заходил к вам, все ждал, когда вы очнетесь.
Старик Матиас прихрамывал, но имел самый бодрый вид — и торжественно произнес, вытаскивая объемистый пакет:
— Сенор! Все фильмы вышли великолепно!
III.
Старый, опытный директор-распорядитель «Кастильского Кино», дон Ромуальдо Гнейпера, сидел со всею дирекциею в темном зале и, нахмурившись, смотрел на фильмы, которые демонстрировались на экране доном Каррихамецом и Матиасом. Режиссер, с гордостью начавший эту демонстрацию беспримерных фильм, вглядывался в его лицо все с большею тревогою.
— Мы обсудим, — сухо сказал ему директор.
И все правление акционерной компании «Кастильского Кино» проследовало в роскошный кабинет, за дверями которого героические операторы остались, как подсудимые, ожидающие своего приговора.
— Я думаю, господа, что здесь не может быть двух мнений, и мы все будем единогласны. — произнес дон Гнейпера: — эти фильмы никуда не годятся!
Раньше всего, конечно, совершенно невозможна их идея. В кино, как в мелодраме доброго, старого времени, публика любит возвышенность человеческого духа, все, что характеризует человека с его идеальной стороны. Публика любит благородство, подвиги самоотвержения. А тут мужчины во время кораблекрушения ведут себя какими-то зверями. Это отвратительно. И еще, заметьте, матросы. Злодеем в кино может быть банкир, как и было написано автором, но никак не весь морской экипаж, состоящий из доброго испанского народа. Ни один испанец не может выпустить подобной фильмы.
— Да, это не патриотично, — согласился один из членов правления.
— И не демократично, — добавил другой.
Третий молчал и лишь сосредоточенно сосал свою сигару. Дон Гнейпера продолжал:
— Это не патриотично, не демократично и не художественно. И вот именно с художественной стороны фильма не удовлетворяет самой снисходительной критики. Видели ли вы, господа, на фильме, снятой снизу, этих двух пассажиров на переднем плане? Ведь их рвет. Рвет самым невозможным образом.
— Качка…
— Может быть, сделать купюру?
— Невозможно! В это время происходит главная сцена! Герой, бьющий свою невесту по глазу прикладом револьвера. Помилуйте, какая же публика стерпит подобную мерзость?
— Я нахожу, что дети вообще ревут с самыми противными и неестественными гримасами, — заметил один из членов правления. — Они не вызывают ни малейшей симпатии. Прямо комическое впечатление.
Тут третий вынул сигару изо рта.
— Как неестественными? Можно сказать все, кроме этого. Господа, разве вы забыли, что фильмы с натуры? Ведь, это — мировая сенсация!
— Никакой сенсации, — холодно ответил дон Гнейпера.
Но третий спросил: — А правда?
— Какая правда? Кино, как театр, условность, а не правда. Так на экране не плачут, так на экране не дерутся и не терпят крушения. Падать надо эстетично, а не так, как эти девченки, и драться, не разбивая друг другу физиономий, — особенно женщинам.
— Я предлагаю, все же, — сказал третий член правления, — по крайней мере, назначить сверхурочные награды режиссеру и оператору, свертевшим их с опасностью жизни.
— К этому мы все присоединимся, — ответил второй: — Но фильмы следует уничтожить — и выполнить вновь.
— Я предложил бы, — сказал дон Гнейпера: — все же использовать для рекламы создавшееся положение. То есть выполнить новые фильмы с полным соблюдением морали и художественности так, чтобы матросы пускали детей и женщин в шлюпку, лейтенант вел себя героем, а банкир подлецом, — и затем эту новую съемку объявить снятою с натуры во время кораблекрушения нашими героическими операторами.
Это предложение было принято единогласно.
  
230
  
Рассказ М. А. ЕСИПОВА.
От сына батрачьего родился сын и назвали его Калистрат.
Когда Калистрат брыкался в люльке и орал истошным матом, отец ругал его на наречии уральских казаков:
— Риштратка!.. поштрели тя жаража в желучьту в горьку!
И пошел Калистрат по жизни не Калистратом, а Риштратом.
Шло время.
Из люльки Риштрат спустился на пол и пошел — сквозь холод, обернутый тряпками, с желанием кушать — голодный. Ветер родных степей лизал его и своими напевами воспитывал. Рос Риштрат, крепчал и вырос. Сделался он руководителем большого овечьего стада.
Ходил он по степям за своими подчиненными, хлестал кнутом провинившихся и корками от своего стола кормил послушных. Изучил Риштрат степь — свое царство, исшагал вдоль и поперек. Скучно стало ему, потянуло мыслями за грани, к городам неведомым, к людям невиданным.
Однажды он встретил Сиклету — девку с грудями, как резиновые мячи, и женился на ней.
Небо — крыша его дворца, заулыбалось, жаворонки запели громче, и веселей затряс сединами ковыль. Риштрат забыл про города неведомые и про людей невиданных.
Когда степь гудела бурей, а небо клубилось тучами, Риштрат вспоминал свою Сиклету, кутался плотней в рваный клеенчатый плащ и говорил:
— Незымай гудеть, она себе сила, а мы — себе…
Прожил бы Риштрат с своей силой до конца жизни, но пришла другая сила и заставила его задуматься.
Пришли сначала белые солдаты, потом красные пришли выгонять их.
Получилась война. Риштрат увидел пушки, автомобили, аэропланы, услышал всякий разговор.
— До чего только ум человеческий не дойдет! — удивлялся он.
Кончилась война и в поселке Риштрата появился Совет и изба с книгами. Риштрат не вытерпел и зашел. Дали ему там букварь, указали кое-что и иошел он за стадом, а в сумке спрятал букварь. В степи ходил и зубрил. — М-ы, мы… Н-е, не.
Овцы бежали в сторону… Риштрат обрывался и кричал:
— Арря! Арря! Оглашенные, куда вас несет!.. — И продолжал: — Р-а, ра, б-ы, бы, — улыбаясь читал: — мы не рабы.
Зимой Сиклета хлопала по бедрам и сокрушалась:
— Зачитается, истинный бог зачитается.
А Риштрат читал, читал и читал, до самой весны читал.
Весной Риштрат сидел «на стойле», голова его была забинтована грязной тряпкой, а левая рука висела на перевязи. Он говорил мне:
— Все чепуха… Лишнее… ум человека — все! Возьмем к примеру ераплан. Построил его ум человеческий и летит на нем кто? Человек! Не будь человека, с умом, и не лететь ераплану. Выходит что? Выходит, что человек своим умом тащит машину в двадцать или тридцать пудов. Тут-то, вот и чепуха, — он ткнул пальцем в землю. — На кой леший, скажите пожалуйста, цеплять ему на себя такую тяжесть? Человек весит четыре-пять пудов и, если он отбросит от себя ераплан, то без всякой канители в любое время дня и ночи может лететь не сто верст в час, а пятьсот или тышшу. Понял?
— Понял.
— Только есть тут одна закарюка. Я думаю, думаю и не могу додуматься. Надо найти пружину внутри у человека, чтобы действовать умом. Тут сила нужна, а она есть у каждого человека: есть ум, есть и сила, — он погрозил пальцем в пространство. — Я, ужо, погоди, не я буду, если не додумаюсь.
Хлопнув меня по плечу, он рассмеялся.
Вечером, воспользовавшись случаем, Сиклета зашептала мне:
— Уж ты, батюшка, поговори с ним. Зачитался, истинный бог зачитался. — Она глянула по сторонам. — Ты не верь ему, что он в погреб упал и сломал руку, это он с крыши хряснулся. Я, говорит, умом полечу. Залез на крышу, да и…
Вошел Риштрат, он благодушно погладил здоровой рукой бороду и подсел ко мне.