Серебряные крылья, золотые игры (ЛП)

Она ― единственное светлое пятно, которое было у меня за годы тьмы, и чем дальше она ускользает, тем сильнее я хочу ухватиться за этот свет. Он нужен мне ― она нужна мне ― как воздух.
Я так стараюсь укрыть ее от грозовых туч, показавшихся на горизонте, но на самом деле я отрезаю себя и от солнца.
Мой левый кулак наносит прямой удар в солнечное сплетение Макса. Болезненный удар по его ушибленным ребрам. Я слышу, как ломается кость под слоями кожи и мышц, чувствую вибрацию его хриплого дыхания. Стон вырывается между зубами, а его голова падает вперед.
Я встряхиваю рукой, довольный как ребенок. Черт, это было здорово.
Это хреново, но я всегда испытывал болезненное возбуждение, когда ломал чью-то кость. Это почти так же приятно, как секс, например, когда Сабина произносит мое имя своим сексуальным голосом, когда кончает…
Подождите. О чем я думаю? Ничто не может сравниться с идеальными изгибами Сабины подо мной.
Я наношу апперкот в челюсть Макса, вбивая его голову в прутья решетки. С его губ срывается вопль. Я не спеша беру его голову обеими руками, чтобы установить ее как мишень, с издевательской нежностью поглаживаю его по щеке, а затем отвожу кулак назад для хука в висок.
Его голова отлетает в сторону, а из губ хлещет кровь. Он стонет, прерывисто дыша:
― Больше не надо…
― О, мы только начинаем.
И я набрасываюсь на него со всей силой. Наношу удары всеми частями тела, которые достаточно тверды, чтобы оставить синяки: локтями, коленями, костяшками пальцев, лбом. Мои зубы сводит от необходимости отвлечься и направить свою неудовлетворенную потребность в это избиение, вместо того чтобы жаждать Сабину. Я всегда считал, что драка и трах ― не такие уж разные вещи. Сплетение голых конечностей. Движение вперед-назад. Смешение удовольствия и боли.
Я делаю небольшую передышку и несколько раз встряхиваю левой рукой, готовясь обрушить свой кулак на его ключицу, но как только мой локоть взлетает вверх, Макс пронзительно кричит:
― Хватит!
Он уже не в первый раз умоляет меня остановиться, но сейчас в его тоне прорезается что-то настоящее.
Я замираю и облизываю губы, борясь с желанием сорваться.
Проклятье. Я наслаждался этим.
Я сжимаю в кулак его грязные волосы и рывком поднимаю его лицо, а затем приближаюсь к нему.
― Достаточно? Достаточно для того, чтобы ты наконец рассказал нам гребаную правду?
― Да. ― Он открыто рыдает, совершенно сломленный человек.
Я отпускаю его и отступаю на шаг, чтобы окинуть оценивающим взглядом его кровоточащее, переломанное тело. Этот ублюдок похитил Сабину. Он пытался убить меня топором. У меня нет к нему ни грамма жалости.
Я смахиваю ладонью пот, стекающий по лицу, и говорю:
― Начни с того, почему король Рашийон объявил награду за поцелованных богом людей из Астаньона.
Максу удается вымолвить:
― Рашийон… сам благословлен. Он наделен даром будить богов.
Я бросаю взгляд на Фолька, который медленно вынимает трубку изо рта и качает головой туда-сюда, как бы говоря, что это ложь. Проблема в том, что я уже не в первый раз слышу это утверждение. Сам Райан рассказывал мне похожие слухи о том, что король Рашийон приказал похитить поцелованных богами людей, обладающих способностями к поискам. Ему нужно, чтобы они нашли места упокоения десяти богов, и тогда он сможет их разбудить.
Но эту правду знает лишь горстка людей. Фольк не посвящен в эту тайну, и так должно оставаться, если он не хочет, чтобы на его спине появилась мишень.
Я снова поворачиваюсь к Максу.
― Это гребаное дерьмо.
― А вот и нет.
Я насмешливо фыркаю.
― Неудивительно, что ваш народ позволил мошеннику занять трон, если вы все так чертовски доверчивы.
― Это п-правда. ― Кровь выступает на губах Макса. ― Рашийон доказал это. Он пробудил грифонов…
При упоминании о мифических птицах, с крыльев которых сыплется мор, я чувствую, как глаза Фолька, словно два раскаленных кинжала, упираются мне в затылок.
На моем лбу выступает пот. Когда мы были в Блэкуотере, сражаясь с волканским шпионом, Фольк потерял сознание, так и не увидев птицу, появившуюся в переулке за гостиницей.
 
Я сжимаю и разжимаю пальцы в кулак, готовясь к тому, что мне придется быстро заткнуть Макса. Но для безопасности Фолька и пары охранников у камеры я должен сделать вид, что это настоящий допрос.
Я рявкаю:
― Думаешь, мы бы не знали, что грифоны проснулись? Черт, я даже не уверен, что они существуют. Прошла тысяча лет после Второго возвращения фей. Достаточно времени, чтобы истории стали чертовски преувеличенными.
― За границей есть грифоны, я клянусь, ― кашляет Макс. ― Они по всей Волкании. И золотые когти тоже. И облачные лисицы. Рашийон будит всех зверей богов. Они скоро переберутся через стену, если… если уже не перебрались.
Я вздрагиваю, вспоминая грифона в Блэкуотере и следы золотых когтей в приграничных городах.
Они уже здесь.
Он угасает. Я вижу, как меркнет жизнь в его глазах. Смочив губы, я громко заявляю, чтобы слышали остальные стражники:
― Пограничная стена неприступна.
Макс издаёт слабый смешок, переходящий в рыдания.
― Как, блядь, по-твоему, я сюда попал?
Ублюдок прав, надо признать. Единственный способ попасть из Волкании в Астаньон последние пятьсот лет ― это корабль, но этот путь, как известно, нелегкий, со скалистыми островами и сильными течениями, не говоря уже о том, что наши порты строго проверяют всех прибывающих путешественников.
― Расскажи мне, ― требую я. ― Как ты сюда попал?
― Хавр Пик. ― Из его горла вырывается изнуряющий кашель. Его веки трепещут, как крылья умирающей пчелы. Он на грани потери сознания ― на этот раз, возможно, навсегда.
Я снова поднимаю его голову за копну грязных светлых волос.
― Хавр Пик? Там пролом в стене? Эй, очнись! Зачем Рашийону нужна леди Сабина? Скажи мне!
― Он приказал нам найти… девушек от восемнадцати до двадцати пяти, со светло-каштановыми или светлыми волосами, они должны быть поцелованными…
― Зачем? С какой целью?
Двое охранников подземелья приближаются к камере. Они тоже чувствуют, что конец близок. Фольк молчит, смотрит и слушает с вниманием, не упуская ни одной детали.
Когда Макс не отвечает на мой вопрос, я пускаю в ход дополнительные театральные приемы: несколько раз шлепаю его по щеке, поливаю его из ведра с мочой.
― Почему? ― требую я.
Его голос едва слышен на фоне булькающей во рту крови.
― В приказе не было сказано. Но ходили слухи. Одна из шлюх Рашийона сбежала… сбежала два… два… двадцать два года назад…
Моя рука инстинктивно летит к охотничьему ножу, и прежде чем он произносит следующее слово, я рассекаю горло Макса от одного края до другого.
Я отступаю назад, кровь капает с лезвия на мои кожаные сапоги. Тело Макса, наконец-то отправленного в подземное царство, обвисает на запястьях, привязанных к решетке.
Мои легкие борются за кислород. Я так крепко сжимаю нож, что, кажется, никто не смог бы вырвать его из моей руки. Это было близко ― слишком близко. Макс почти сказал правду, которая поставит Сабину под прицел всех влиятельных людей во всех семи королевствах.
Стражники бросаются осматривать Макса на предмет признаков жизни ― откровенно говоря, это излишне, учитывая, что его голова едва держится на плечах.
Самый низкорослый из стражников восклицает:
― Пленник мертв!
― Черт! ― Я сплевываю на пол и издаю разочарованный рык, словно этот факт меня раздражает. ― Я хотел выжать из него еще один ответ. Я собирался только пригрозить ему ― лезвие соскользнуло.
Фольк с сомнением хмыкает, так тихо, что этот звук улавливают только мои уши.
― Наконец-то он заговорил, ― говорит более низкий солдат. ― Что он говорил? О Рашийоне? Я едва мог его понять…
― Он сказал, что Рашийон разбудил грифонов, ― говорит другой солдат, обладающий мерзкой особенностью пахнуть печеными бобами.