На осколках разбитых надежд (СИ)

У Лены даже дыхание перехватило, когда она вспомнила о том, как они вместе с Кристль помогали военнопленным из лагеря при шахте. И Людо кивнул медленно, словно прочитал в ее взгляде мелькнувшую догадку, а потом покачал головой, когда она снова заплакала, не сдержав эмоции.
— Вот видишь, лучше бы не знала ничего и дальше. Не думай об этом. Тем более, вон как сложилось в итоге. Все без толку, — он помолчал немного, а потом сжал ее руки чуть сильнее в волнении, а взгляд стал жестким. — Запомни все, что скажу сейчас, Лене. И сделай это. Если у Эдны случится срыв — а он случится и скоро, судя по тому, что я видел в ней в последний свой визит — ты должна быть сильной. И должна сделать так, чтобы сохранить остальные жизни — твою, Лотты, Кристль и мальчика Мардерблатов. Внизу, в подвале, в железном ящике есть средство — цианид…
— Я не смогу…
— Ты сможешь! Иначе погибнут все. И не забывайте давать Эдне снотворное почаще. Пусть лучше спит, как та принцесса из сказки. И еще кое-что. Если сюда придут русские, если будет так, как писали в «Фолькишер»… [155]
— Это все ложь! — не могла не возразить Лена, пораженная этими обвинениями, которые просто взорвали немецкое общество в последние дни.
— Солдаты никогда не знают жалости, Лена. А большевикам есть за что предъявить немцам счет, судя по всему, — прервал ее Людо решительно. — Я уже сказал об этом Кристль. Говорю и тебе. Будьте сильными и смелыми. Будьте решительными. Пусть хотя бы Лотта не узнает этого ужаса. И если не будет другого выхода, примите яд. Лучше умереть самой, чем быть истерзанной и умереть в муках. Я хочу верить, что все будет иначе, как и ты. Но я видел, какими чудовищами делает людей война. А сейчас война особенно жестока и безжалостна. Сейчас она пожирает всех без разбору. Ты и сама это знаешь. Не хочу больше об этом. Смотрю — запугал тебя только и огорчил еще больше. Давай просто посидим и помолчим сейчас. Смотри, какой рассвет красивый розовеет… Будет солнечно сегодня. Ты не замерзла? Руки холодные совсем…
Людо был прав. День обещался быть солнечным, и немец уходил из дома под первые его лучи, обрамлявшие его удаляющуюся по улице фигуру каким-то особенным мягким светом. Он долго прощался с Кристль, не в силах отстраниться от ее крепкого объятия и расстаться. С Лоттой и позднее Леной же все было гораздо быстрее. Короткое, но сильное объятие, отчего у девушки снова навернулись слезы на глаза, и обрывистые знакомые резкие фразы-просьбы, в ответ на которые она твердо прошептала в его ухо: «Обещаю!» А потом добавила к этому отчаянно, ощущая уже пустоту потери внутри почему-то:
— Обещай, что тебя не убьют!
— Не убьют, — улыбнулся Людо, отстраняя ее от себя и с нежностью заправляя игриво закрученный локон ей за ухо. Но глаза сказали иное, выдавая, что он так и не пообещал вернуться.
Извещение о гибели Людо пришло в дом на Егерштрассе спустя месяц, когда Фрайталь готовился к Рождеству, украшая дома ветками остролиста и небольшими елями, которые женщины сами рубили в лесу и привозили на тачках в дом. Лена и Кристль тоже решили устроить праздник для Лотты, и направились все втроем выбирать елку, которую планировали украсить бумажными гирляндами, парой красных яблок, которые Лена чудом раздобыла на рынке, и редкими стеклянными игрушками, оставшимися от прошлой жизни.
Почтальонша — пожилая фрау Гердт, принявшая эту должность Имперской почты вместе с велосипедом от Людо — ждала их у дома, нервно сжимая официальную бумагу с печатью рейха. Если бы не она, Лене ни за что было не справиться тогда, ведь Кристль, увидев извещение, лишилась чувств и упала прямо на камни мостовой под крики и громкий плач Лотты, впервые за месяцы подавшей голос. Вдвоем с фрау Гердт Лена отнесла Кристль в дом и уложила на диван, а потом умоляла в тишине, сама не понимая кого, чтобы та открыла глаза и пришла в себя. Извещение лежало на столе страшным напоминанием о потере, которая снова произошла в этом доме.
 
— Фюрер убил их всех. Убил так, что не осталось даже ни одной могилы, — глухо прошептала Кристль, когда спустя пару дней вышла из своей спальни, где в одиночестве оплакивала свое горе взаперти от всех. — Пусть сгорит он в аду! Пусть будет проклят! — она некоторое время пыталась сдержать свою ярость, которая так и кипела в ней в эти минуты, а потом, одержав победу над эмоциями, улыбнулась Лене и Лотте, став снова прежней Кристль.
— Он запретил нам справлять Рождество, но мы будем его праздновать, как делали это раньше! Поставим ель и украсим ее вместе с Лоттой. Мы с тобой, Лене, испечем штоллен, пусть и осталось мало времени для того, чтобы он поспел. Я научу тебя, Лене, как делать настоящий штоллен [156] по рецепту моей бабушки. Большой, чтобы хватило и несчастным деткам Мардерблатам. Чтобы и у них был праздник. А вместе с Лоттой мы сделаем вертеп и вырежем фигурки Святой пары и волхвов, да, моя дорогая девочка? И в Сочельник мы непременно пойдем в церковь!
В церкви было холодно, и царил полумрак из-за дефицита свечей. Но к удивлению, Лены практически все скамьи были заняты — казалось, все жители Фрайталя собрались на службу, словно во искупление за прошлые годы, когда посещение церкви так требовательно не приветствовалось.
Лена сначала хотела было не ходить. Прежнее воспитание напоминало тихим голосом в голове, что Бога нет, а значит, никакого смысла идти в церковь нет. Но в итоге она решила, что представит, что находится на музыкальном спектакле и просто посидит в поддержку рядом с Кристль, которой было необходимо и важно отвлечься от горя, свалившегося на них прямо перед праздником. И совсем Лена не ожидала, что ее настолько захватит все происходящее на рождественской службе, что «Рождественская оратория» настолько тронет ее сердце, вызывая в ней воспоминания о недавнем прошлом. Пусть не было оркестра — только флейта в руках одноногого инвалида, пусть порой голос юного солиста церковного хора срывался в некоторых местах. Но все равно это было невероятно прекрасно, а первые же звуки органа заставили все внутри дрогнуть при воспоминании, как сидела в храме, держа за руку Рихарда. Как он нежно стирал кончиком пальца слезы с ее лица, и каким взглядом смотрел на нее при этом. И те волшебные короткие дни, что они провели вместе в Орт-ауф-Заале, укрывшись от всего мира в этой деревне в горах.
Лена не вслушивалась в слова. Ее ворожили только звуки музыки и голосов хора, взлетавшие под самый небосвод храма и пикирующие с этой высоты прямо в душу, заставляя ее трепетать. Почти всю службу Лена тихо проплакала, хотя в Рождество было принято радоваться, как это делали остальные прихожане. И не смогла сдержать слез после, когда они уже вернулись домой после службы, и уложили уставшую Лотту спать. Сидела в гостиной и смотрела на ель, где переливались блеском серебряные «волосы ангела», которые им подарила перед отъездом Ильзе для украшения праздничного дерева. Вспоминала другую рождественскую ель с таким же дорогим украшением и другое Рождество. И о том, что она потеряла и тогда, и сейчас.
Но окончательно и бесповоротно лишь на этот раз. Ведь еще задолго до Адвента [157] Ильзе вдруг уволилась из администрации гау, решив уехать из Саксонии в Австрию. Говорили, что Вене повезет больше, чем Берлину и другим городам, когда рейх падет перед натиском войск союзников. И Вена была дальше от линии фронта с коммунистами [158].
— Я же предупреждала Людо, что нужно уехать. Тогда бы он точно не попал по призыву и не был сейчас на фронте, — зло и резко выговаривала Ильзе Лене в их, как неожиданно выяснилось тогда, последний совместный обед в кафе неподалеку от редакции. — Что его держало здесь во Фрайтале? Ничего! Даже аптеки уже не осталось! Надо было уехать, пока была возможность. И вам тоже нужно это сделать. Говорят, что русские придут уже в феврале, Лене! Ты же знаешь, что они творят с мирными жителями, читала ведь в статье в «Фолькишер», какие они дикари! Поехали со мной в Австрию! Мне обещали работу в госпитале в Вене в амбулаторном отделении. Никакой крови, гноя или чего-то похожего мерзкого! Даже «утки» не нужно выносить!