На осколках разбитых надежд (СИ)

Рихард с облегчением встретил финал постановки, радуясь тому, как никогда прежде. Из-за мыслей, постоянно крутящихся в голове, или из-за громкой музыки, а может, из-за напряжения, которое стало привычным спутником после выхода из тюрьмы, единственное, чего он желал — поскорее оказаться в тишине дрезденской квартиры Фредди. Но Доротея увидела знакомых и показала им знаками, что нужно встретиться в буфете. А еще она вдруг захотела лично поздравить Гзовскую с премьерой, о знакомстве с которой Рихард проговорился вчера вечером нечаянно.
По пути в комнаты Гзовской, куда их с Доротеей повел шустрый капельдинер, белобрысый подросток в ярко-красной форме, лавируя среди многочисленных зрителей, хлынувших на лестницу из этажей огромного зала, Рихарда ждал еще один сюрприз — его сослуживец по Килю, оберлейтенант Кунц, только на днях выписавшийся из дрезденского госпиталя и ожидавший вызова на фронт. Он забросал Рихарда вопросами, на многие из которых показалось предпочтительнее молчать, боясь дать слабину голосом от волнения при этой встрече с прежним миром, откуда его так неожиданно вырвало гефепо. Или снова начать заикаться от волнения, демонстрируя свой новый недостаток.
Рихард ненавидел лгать, но ничего не оставалось как короткими и скупыми фразами донести до Кунца легенду, которой словно ширмой прикрыли для всех остальных трехмесячное отсутствие Рихарда в эскадре. Она объясняла все, даже новые шрамы на теле и лице, полученные во время заключения и оставшиеся на долгую память.
— Вы были на испытании новой секретной модификации машины, фон Ренбек. Об этом не будут, разумеется, писать в прессе, но это уймет любопытство и прекратит любые вопросы, — инструктировал Рихарда следователь, даже не скрывая своей злобы оттого, что ему приходится впервые в карьере отпускать из своих рук. — Надеюсь, вы достаточно умны, чтобы держать язык за зубами о том, что было на самом деле.
Кунц поверил в каждое слово без сомнений, как привык верить всему, что знал в своем привычном мире. И даже пришел в восторг от новости, что может быть новый тип самолета, который поможет снова завоевать рейху превосходство в воздухе.
— О, только бы реально все получилось! Нам чертовски нужна она сейчас, такая машина, когда янки и томми практически без особых сложностей бросают свои адские бомбы на наши города. Вы слышали, майор, о недавней бомбардировке Берлина? Говорят, фюрер был просто в ярости от того, что союзники так свободны в небе рейха. Но что мы можем сделать? Нас так мало, что все наши попытки остановить налеты напоминают набор воды решетом. Вы слышали об оберст-лейтенанте «Фипсе»? Погиб в день вашего отъезда. Меня вот тогда же задело… Жесткая посадка. Подозревали перелом позвоночника, но обошлось. Пару месяцев в госпитале Дрездена, и я снова как новенький. Нам бы, конечно, хотелось, чтобы вы вернулись, господин майор, но рейху, разумеется, виднее…
После этих слов Рихард не мог больше слушать болтовню Кунца. Находиться в толчее этой громкоголосой толпы, в окружении мундиров со знаками в петлицах, так напоминавшими форт Цинна и лагери женщин-заключенных, стало совсем невозможным. Потому он был рад, когда капельдинер увлек их с Доротеей в сторону и провел коридорами в комнату, заставленную букетами оранжерейных цветов и где разливали по бокалам шампанское, несмотря на дефицит продовольствия. К облегчению Рихарда, Гзовская не стала вспоминать в их коротком любезном разговоре его странную просьбу в Берлине, с которой он обратился к ней чуть больше года назад. Словно и не было меж ними тогда разговора вполголоса о возможности (вернее, невозможности, как она дала намеками понять) танцевать в ее труппе русской из Остланда или не было присланных на адрес виллы в Далеме балетных туфель с запиской.
«Это удивительно, что в твоей жизни есть что-то или кто-то, кто заставляет верить в невозможное, кто сворачивает горы или хотя бы делает попытку этого, когда все кончено. Это что-то и помогает пережить все, что встречается на жизненном пути. Для вашей protégé все кончено, к сожалению, господин гауптман. И в то же время для нее все только начинается. Я надеюсь на это и желаю ей этого от всего сердца».
 
Рихард вдруг вспомнил эту записку так отчетливо, словно сам написал ее. Потому что вдруг вспомнил, что перечитывал несколько раз эти фразы после, в полумраке последнего поезда до Эрфурта, гоняя в уме разговор с Гзовской и придумывая, что сказать Ленхен, чтобы не разрушить ее мечты вернуться на сцену. Чтобы не потерять тот волшебный свет в ее больших голубых глазах, который появился в те новогодние праздники. Тогда он даже подумать не мог, что именно одно из ее предательств предоставило ему возможность на несколько часов вернуться в Розенбург и подарить ей эти туфли.
Наверное, из-за этих воспоминаний о том, каким доверчивым идиотом он был, у Рихарда окончательно испортилось настроение в тот вечер. Он был не особо разговорчив, когда они с Доротеей возвращались из оперы. Его не захватывали красивые виды города, который, казалось, словно выпал из общего течения жизни в стране. Здесь, в отличие от других городов Германии, не было следов разрухи бомбежек или взрытых воронками мостовых. Только светомаскировочные шторы на окнах и агитационные плакаты на стенах зданий напоминали о том, что идет война. А горожане не носили на себе печати военного времени, и это оживление вдруг вызвало в Рихарде волну раздражения и какой-то странной злобы. Похожее на те ощущения, что появились в опере, когда он наблюдал за публикой в ложах и партере.
Эти ощущения никуда не ушли. Они плотно вцепились в него своими когтями. Оттого становилось все тяжелее и тяжелее продолжать существовать, играя свою новую роль. Она почти не отличалась от его прежней. Рихард все так же оставался «Соколом Гитлера», который все так же принимал участие в любых мероприятиях, реализуемых министерством пропаганды, которая стала пользоваться его именем все чаще и чаще. Со временем он стал ограничиваться короткими репликами и научился всеми силами избегать интервью и съемок. Правда, от приемов у фюрера или рейхсмаршала, на которые Рихард был обязан присутствовать, если они широко освещались прессой, так и не удалось ускользать. И он молчал во время этих светских мероприятий, ссылаясь на свой недостаток, оставшийся напоминанием о суде, когда он впервые из-за приступа слишком сильных эмоций потерял речь. От этого дефекта не удалось избавиться. Даже именитые неврологи были бессильны.
— Последствия травмы, — говорили они с сожалением. — Что вы хотите, господин майор? Никогда еще травмы такого характера не проходили бесследно.
У героя, носящего в своем прозвище имя фюрера, не должно было быть недостатков, поэтому, к счастью Рихарда, ему со временем позволили стать просто красивым манекеном, которого демонстрировали нацистским бонзам и фюреру при нужном случае.
Рихарду оставили звание и все награды, но как подозревал лишь для того, чтобы не возникало никаких лишних вопросов. И даже давали новые — в апреле 1944 года, через два месяца после возвращения на фронт для службы в прежней эскадре истребителей, защищающей от налетов Германию с запада, Рихарду вручили очередную планку в золоте с подвеской вылетов и чуть задержавшийся с вручением знак юбилейной выслуги в люфтваффе. А в мае, сбив в первые же пять минут боя, сразу два «мустанга» [177], он даже, к своему удивлению, удостоился чести упоминания в «Вермахтберихте» и поздравительной телеграммы от имени фюрера.
Рихард все так же вылетал на перехват «мебельных фургонов» и сопровождающих их истребителей, которые зачастили в Германию в последнее время, но ему было строжайше запрещено занимать командирские должности. И это тоже играло на придуманную легенду об испытаниях секретного самолета, как и тайный приказ гефепо любой ценой не допустить попадания майора фон Ренбек в плен англичанам или американцам, о котором Рихарду все же стало известно со временем — сложно было оставить в тайне такие вещи между людьми, которые несколько лет прикрывали друг друга в вылетах. Кто из сослуживцев подписался на выполнение этого приказа Рихарду было все равно. После бумаг с доносами от товарищей по эскадре, которые с явным удовольствием демонстрировал в форте Цинна следователь, только царапнуло, не причинив особой душевной боли. А еще он заметил, что топлива в баке его машины теперь было меньше, чем обычно. Боялись, видимо, что в один прекрасный момент он перелетит к своим мнимым союзникам. Пару раз это едва не убило Рихарда, когда не сумел рассчитать все верно, и заканчивалось топливо прямо на подлете к аэродрому. Приходилось садиться с выключенным двигателем, планируя в потоке воздуха. Но Господь явно благоволил к нему, и за несколько месяцев до момента, пока его не отозвали с фронта в эскадрилью «смертников», он ни разу не получил травмы даже при таких непредвиденных посадках.