На осколках разбитых надежд (СИ)
В прекрасный теплый месяц май, когда все почки пробудились, во мне проснулась любовь…
Баронесса определенно узнала эти строки. Она в испуге посмотрела на дверь гостиной и как-то вся сжалась, словно боялась, что вот-вот в комнату вторгнутся посторонние. Он заметил это краем глаза, и его сердце сжалось от горечи. Это длилось всего мгновение, и когда они встретились взглядами, баронесса уже обуздала свои эмоции. Он ждал, что она попросит поставить что-то другое, но она молчала. Просто смотрела на него и молчала, а потом закрыла глаза и откинулась на спинку кресла, отдаваясь звукам музыки и прекрасного баритона, выводящего слова любви.
Всех позабуду, одну лишь буду любить: маленькую, тонкую, светлую…
И Рихард тоже закрыл глаза, погружаясь в музыку и в воспоминания. Увы, память — ненадежная штука, как он понял в последнее время. Становилось все сложнее помнить детали внешности Ленхен. Память подводила его, истончаясь как легкое полотно за давностью времени. Все с большим трудом удавалось воскрешать обрывки воспоминаний.
— Любите Гейне?
— Он настоящий художник поэзии, разве нет? Кто еще так писал о любви на немецком?..
«Я не сержусь, даже если сердце мое разбито вдребезги тобой», пел строки Гейне проникающий каждым словом в самую душу баритон на записи, и Рихард вдруг осознал при этих словах, что гнев, который он чувствовал прежде при мысли о предательстве Лены, уже давно растворился, как исчезает туман при свете солнца.
Они оба оказались заложниками времени и обстоятельств. И вероятно, все могло быть совсем иначе, не будь они заключены в эту ловушку, родись в другие годы и в одной стране.
Изысканное выдержанное вино из старой коллекции замка вдруг стало горьким на вкус, а его глубокий цвет вернул воспоминания о крови и смерти, которые окружали его наяву и преследовали в кошмарах.
— Ты устал, мой мальчик. Полагаю, будет лучшим разойтись на ночной покой.
Голос матери разорвал эти путы, которые так больно сдавливали грудь, мешая дышать, и Рихард был благодарен ей за это вмешательство, за то, что заставила его вынырнуть на поверхность из того океана боли и сожалений, в котором он едва не утонул сейчас. На какие-то мгновения, когда они прощались, ему даже показалось, что она прочувствовала его эмоции и потому попросила остановить запись. Ведь мать так смотрела на него, так нежно тронула его руку, когда он склонился для привычного мимолетного поцелуя руки матери.
— Ты даже себе не представляешь, как я жалею! Не проходило и дня, чтобы я не думала о том, как бы я хотела вернуть время назад! — вдруг прошептала баронесса со слезами в голосе, и Рихард замер, сжимая ее ладонь. Стало бы это утешением сейчас для его души — упасть на колени перед креслом матери и спрятать свое горе и боль в ее руках? Исцелили бы его материнская ласка и ее искреннее раскаяние?
— Будь проклят тот день, когда я поддалась соблазну заменить прислугу русскими! — прошептала зло мать, и обманчивый флер развеялся. — Будь проклят вообще тот день, когда фюрер решил взять их земли! Все было бы совсем иначе!..
То ли из-за неудобной постели, которую пришлось устроить на диване одной из соседних гостиных рядом с материнской комнатой, то ли из-за эмоций, которые все еще терзали своими когтями, не давая покоя, но Рихарду все никак не было покоя. Он ходил по комнате, пытаясь не думать о призраках, которые незримыми тенями скользили по этажам над его головой, непрерывно курил, пока не закружилась голова, и не подкатила дурнота. Стекло елочных игрушек на рождественском дереве подмигивало в свете яркой луны, и почему-то на ум пришел Чайковский с его балетом, а следом снова пришли воспоминания, сводящие с ума.
И Рихард неожиданно сорвался с места, наспех побросав свой скудный багаж в саквояж и написав матери письмо. Он даже не понимал, куда едет сейчас через редкие хлопья снега, вдруг зарядившего в ярком лунном свете, пока не проехал указатели со знакомыми названиями мест. Через несколько часов, когда небо стало светлеть рассветными лучами, «опель» Рихарда миновал первый хутор в окрестностях Орт-ауф-Заале, где он когда-то был так счастлив, и где пытался сейчас обрести хотя бы маленькую частичку прежнего душевного покоя.
Казалось, Берта совсем не удивилась, когда увидела его в предрассветную пору на пороге своей гостиницы. За прошлые годы, что они не виделись, она заметно постарела, и Рихард невольно подумал о том, каким она видит сейчас его самого.
Отразились ли на нем все происшедшие события? Оставили ли след на лице или во взгляде, как у Берты? Прочертили ли мрачные мысли глубокие борозды морщин, чтобы прятаться в их тени?
Приезжать в горы зимой было настоящим безрассудством с его стороны. Тем более, сейчас, когда в Германии стоял острый дефицит угля, и не хватало мужчин, способных принести из леса дров. Всех забрали на фронт. Вот и восемнадцатилетний Хенрик, сын Берты, не избежал этой участи. Он погиб почти сразу после призыва в боях в Леттланде [191] в октябре этого года. Берта теперь осталась совершенно одна, потому гостиница и бар были закрыты в эту зимнюю пору. Даже переночевать Рихарду, для которого сущим безумием сейчас было ехать в усадьбу через снегопад по занесенным снегом дорогам, было негде — женщина закрыла все комнаты, кроме кухни, где теперь жила.
— Можно спросить фрау Зальтен о ночлеге, — предложила Берта, беспокоясь, как обычно, за Рихарда словно за своего сына. — В доме бургомистра будет явно удобнее, чем на полу моей кухни.
— Не будем беспокоить чету Зальтен. Я думаю, что мне будет лучше переночевать у отца Леонарда. Пожалуй, пойду и попрошусь к нему на ночлег.
Действительно, о чем только он думал, пробираясь через снегопад в Орт-ауф-Заале? До усадьбы по такой непогоде не добраться ни в жизнь, потому не стоило тревожить Берту, чтобы попросить ключи. А следовало ехать к отцу Леонарду сразу же, ведь кроме ночлега у священника можно было найти и хотя бы временный покой томящейся душе, как это часто случалось прежде.
— Ты думаешь, я поступаю верно? Я преступаю законы рейха сейчас. Как и вы, отец.
— Кто я такой, чтобы судить Божью волю? Ведь именно Его волей в твоем сердце появилась любовь к этой женщине. И именно поэтому вы оба здесь.
— Но Бог ли привел ее в мою жизнь? И если да, то не наказание ли мне это? Я не могу словами рассказать, насколько трудно мне сейчас. Разум говорит мне, что я не могу сделать ее своей женой. Не только по законам рейха. По соображениям своей совести. Есть вещи, которые она никогда не сможет простить мне, как… как… в общем, она не простит, если узнает. И она отвергнет меня, возненавидит. Так не лучше было бы отпустить ее, говорит мне разум? Пока еще это возможно, пока еще мы не связаны перед Богом. Но сердцем… Я не смогу без нее, отец. И это не просто слова. Она — мое утешение, мое дыхание, мое небо и мое солнце. Я иногда думаю, что раньше, до встречи с ней, я был словно неполон, лишен какой-то части. И вот она появилась, и я стал целым… понимаете, отец?
— Это и есть любовь, Рихард. Тяга не тела, что есть зов плоти, похоть, которой искушает нас лукавый, а тяга души. Твоя душа ждала именно этой любви, потому прежде казалось именно так. А любовь всегда чиста и всепрощающа. Любовь не может быть наказанием. Она дается нам как одно из Божьих благ. Для труда души. Потому что она делает нас чище и лучше. Я верю в это. Любовь — не наказание, Рихард. Быть может, испытание на жизненном пути, но не наказание определенно. И ты должен открыть ей то, что терзает тебя. И это станет испытанием вашей любви друг другу. Для нее испытанием будет простить, а для тебя — отпустить ее, если все сложится не так, как ты бы того хотел…
Рихард порой обдумывал эти слова с момента, как он вспомнил почти полностью свой весенний визит с Леной в Орт-ауф-Заале. Особенно после того, как соединил обрывки воспоминаний обо всем случившемся потом — о последующем разговоре с Ленхен, о своем предложении и смирении с ее отказом.