На осколках разбитых надежд (СИ)

Внезапно одна из ближайших дверей открылась, и из нее вышли двое — усталый молодой офицер и заплаканная девушка в темном платье и наброшенном небрежно на плечи платке с красивой яркой вышивкой цветами. Из-за этого платка Лена не могла не обратить на нее внимание. Вся очередь при их появлении тут же замолчала и проводила взглядами то, как эта странная пара прошествовала по коридору к лестнице и затем наверх, в царственную тишину второго этажа.
— На фильтрацию, — произнес глухо один из парней в застиранной рубахе, у ворота которой была оторвана пуговица.
— Так я и знала! — резко бросила одна из девушек в очереди, а потом пояснила любопытным соседям: — Нюра у нас на особом счету в цеху была, старшей над нами стояла, как спелась с мастером цеха. И довольствие ей другое ставили, и нормы выработки ниже давали. Явно тут что-то не то было. Мало ли за какие заслуги, поди разберись.
— Вот и разберутся!.. Ясно же, что нечисто!.. У нас тоже такая сволочь была… — загудела-зашевелилась снова очередь в коридоре.
А Лена опустила взгляд на носки своих красных туфель и вдруг вспомнила ту ненависть, с которой на нее когда-то нападал «Обувщик».
Кто знает, что она делала, чтобы вот так при немцах ходить? Не своя, не советская она все-таки… Не наша!
«Фильтрация». От этого слова вдруг повеяло чем-то тревожным, что напомнило об аресте коллеги и друга дяди Паши. Сжало в горле от страха, скрутило все внутри так, что было больно дышать. И Лена вдруг поняла, что если сейчас дождется своей очереди, если зайдет в один из кабинетов этого коридора, она определенно попадет на второй этаж, где придется доказывать не только свою невиновность перед страной, но даже свою собственную личность, которую она сейчас никак не могла подтвердить. И больше не выйдет из этого здания, пока не разберутся, кто она такая на самом деле.
Да, она, возможно, попадет домой, на Родину. Но она больше никогда не получит шанса узнать о том, жив ли Рихард и где он сейчас.
Сейчас, когда эта проклятая война больше не стояла между ними. Когда они, вероятно, смогут начать все сначала с иных точек, о которых она так когда-то мечтала бессонными ночами. Оставив в прошлом то многое, что разделяло их прежде.
Нам рано или поздно придется его сделать, Ленхен. Как бы ни закончилась эта война, нам всем придется делать выбор.
Ошиблась ли она тогда, в Орт-ауф-Заале, когда отказалась уезжать в Швейцарию? Лена не хотела об этом думать, потому что эти мысли заново вскрывали старые шрамы и причиняли боль. Как не хотела думать о том, что, возможно, она ошибалась, уходя из этого темного коридора пункта сбора. Но пока она не была готова шагнуть в кабинет к офицерам, занимающимся проверкой бывших остработников и назвать имя, под которым уже не жила почти два года, вызывая многочисленные сомнения на свой счет.
На выходе прямо над дверью висел очередной плакат, при виде которого у Лены подкосились ноги, и так и поплыло все перед глазами. На нем красивая пожилая женщина в алом платье и платке протягивала к ней руки. «Возвращайтесь на Родину! Мать ждет!» И при виде этого плаката вдруг захлестнуло в очередной раз горьким пониманием, что мама не будет ждать ее дома. Никогда больше.
— Что с вами? Вам плохо? Может, воды? — донеслось откуда-то со стороны на немецком языке. Лену подхватили за локоть, чтобы удержать на ногах и не дать упасть на каменный пол.
— Да, пожалуйста, — механически ответила она. А потом зачем-то добавила, что это все из-за болезни недавней, и из-за того, что потеряла маму когда-то. И что скоро ей станет лучше. И только спустя какие-то мгновения, когда полуобморочное состояние рассеялось, увидела, что сидит в одном из кабинетов на диване, рядом с ней стоит пожилой солдат, а чуть поодаль за столом расположился молодой офицер. На зеленом сукне стола стоит ее сумочка, а рядом лежит ее кенкарта. А говорит этот офицер с ней на немецком языке. Как и тогда, в коридоре, откуда он ее привел.
— Вам лучше, фройлян? Может, еще воды? — сухо осведомился офицер. И когда она отказалась от протянутого солдатом стакана с водой, забросал ее тут же вопросами, пытливо вглядываясь в нее. — Что вы здесь делаете? Как вы сюда попали?
 
Что можно было сказать в ответ на это? Совершенно случайно сюда попасть было сложно немцу, ведь на здании висела крупная вывеска на русском языке. Поэтому она просто промолчала, потупив взгляд. Офицер еще раз осмотрел внимательно ее документы, а потом бросил кенкарту в сумочку, встал из-за стола и протянул ее девушке.
— Вас проводят к выходу, фройлян, — сказал он Лене, а потом обратился к солдату уже на русском языке. — У нас тут что — проходной двор, Зайцев? Какого немка сюда просочилась? То, что война закончилась, не означает, что нужно терять бдительность.
— Подождите! У меня есть кое-что!
Это решение пришло неожиданно в эту минуту, когда она уже почти дошла до порога кабинета. Но нельзя было сказать, что оно не было сотни раз обдумано раньше. Просто она не понимала прежде, как лучше поступить. И вот сейчас импульсивно нашла решение даже до того, как обдумала его верность толком.
В ее сумочке лежала небольшая записная книжка, которую Лена прежде прятала в тайнике с «люгером». В ней были записаны не только стихотворения Пушкина, Лермонтова, Тютчева и Фета, которые она старательно воскрешала в памяти, чтобы не забыть русскую речь. Если бы офицер увидел эти записи, то определенно возникли бы иные вопросы, помимо тех, что были заданы. Но там же на нескольких страницах были перечислены имена тех, перед кем Лена все еще считала себя в долгу. И она не могла уйти просто так, унося их в забвение.
Имена военнопленных, работавших в шахтах Фрайталя когда-то. Все они — те, кто погиб во время побега, и кто сумел избежать поимки, те, кто не сумел покинуть лагерь и умер от болезней, голода и побоев, а также во время бомбардировки предместья в прошлом году.
— Что это? — насторожился офицер, когда Лена протянула ему вырванные из записной книжки листки с длинным списком фамилий. — Откуда это у вас, фройлян?
Наверное, этот импульсивный поступок был ее ошибкой. Откуда мог появиться у немецкой девушки список русских военнопленных? И снова, как и когда-то, на ум пришло имя, служившее щитом от любых подозрений. Она ненавидела сейчас себя за то, что говорила. Но это было единственное, что могло ей помочь сейчас.
— От Катерины, работницы с Востока. Она жила у наших соседей, четы Дитцль. Мы общались с ней немного. Она отдала мне когда-то этот перечень имен. Это советские военнопленные, которые работали в шахтах Фрайталя. К сожалению, почти все они… они погибли. Большинство во время бомбардировки британцев. Я… Катя думала, что это важно знать имена тех, кто там был. Для их родных важно. Потому я сохранила их. Возьмите, пожалуйста.
Офицер окинул ее цепким взглядом, от которого сердце внутри затрепетало. Лена не была уверена, что сумеет выдержать этот пристальный взгляд, который, казалось, проникал куда-то вглубь нее, и не покраснеть, как обычно, когда лгала кому-либо. К ее счастью, офицер недолго смотрел на нее в упор. Вырвал листок из блокнота и положил его в одну из папок на столе.
— Сука немецкая! Как приперло вас, так выслуживаться все бросились! — резко бросил офицер на русском языке так неожиданно, что Лене стоило труда не показать своих эмоций. — Все стали добрыми, мочи нет!.. Что ж война-то была тогда, а?! Что ж каждый второй тут в шрамах или с увечьями приходит, раз вы все такие хорошие и сердобольные, а?!
У Лены сжалось сердце при этих словах. Но единственное, что она могла она сделать, играя свою роль, это просто переспросить, сделав непонимающий вид.
— Керогаз! — зло бросил в ответ в рифму офицер. А потом сделал глубокий вдох, явно обуздывая свои эмоции, и раздраженно произнес уже на немецком языке. — У нас Бюро по работе с ост-работниками, фройлян. Вам нужно было в комендатуру обратиться с этим. Погибшие военнопленные по их части. У нас тут дела только по гражданским перемещенным лицам, фройлян, понимаете? Проводи-ка фройлян к выходу, Зайцев.