Горечь войны. Новый взгляд на Первую мировую
Разумеется, полностью доверять этим цифрам не следует: многие из “пропавших без вести” в решающие месяцы 1918 года на самом деле погибли. Однако, судя по всему, дело было, действительно, не в возросшем умении союзников убивать, а в неожиданно возросшей готовности немцев сдаваться. Как будет показано в следующих двух главах, упадок морального духа германских солдат необязательно увязывать с описанными выше достижениями британской тактики. Как минимум, вполне возможно, что он возник по сугубо внутренним причинам. То же самое можно сказать и о поражении Австро-Венгрии при Монте-Граппа и на Пьяве. С 26 октября по 3 ноября итальянцы взяли в плен 500 тысяч человек, хотя убили только 30 тысяч {1628}. Неужели Армандо Диас внес какие-то революционные изменения в итальянскую тактику? Вероятнее, причина все-таки заключалась в упадке морального духа в австро-венгерской армии — точнее, в том, что никто, кроме немцев, не был готов сражаться за умирающую империю Габсбургов.
Более подробные исследования демонстрируют, насколько неоднозначными были военные успехи союзников. Роулинг в своей работе о Канадском корпусе пишет, что, как и следовало ожидать, наибольшие относительные потери он понес при Ипре в 1915 году и при Сомме в 1916 году — другими словами, в наихудший с точки зрения тактики период войны. Однако нельзя сказать, что впоследствии ситуация намного улучшилась. Потери на хребте Вими в 1917 году составляли 16 %, во время Третьей битвы при Ипре — 20 %, при Амьене — 13 %, при Аррасе — 15 %, а при Северном канале — 20 %, в точности как при Ипре {1629}.
Еще очевиднее, насколько тяжелые потери несли союзники в 1918 году, видно на примере Американских экспедиционных сил (AEF). Они стали важной частью сил союзников, но опыта не хватало, и они не смогли воспользоваться плодами предполагаемой тактической революции. В свое время часто утверждалось (и кое-кто в это до сих пор верит), что “войну выиграли американцы”. На деле AEF несли непропорционально большие потери — в основном потому, что Першинг по-прежнему верил во фронтальные атаки, считал британскую и французскую тактику слишком осторожной и настаивал на сохранении огромных и неуклюжих дивизий. Действия 1-й американской армии при штурме линии Гинденбурга (точнее, позиции “Кримхильда”) в сентябре — октябре 1918 года были старомодными и неэффективными. Только на последней неделе октября германская оборона, наконец, была прорвана. Этому предшествовала череда фронтальных атак, стоившая AEF около 100 тысяч жизней (многие американцы гибли от газа, в то время как солдаты прочих армий успели более или менее научиться справляться с газовыми атаками). Траск предполагает, что “самой важной функцией AEF” было просто “прибыть во Францию”. Главная польза от них, по его мнению, заключалась в том, чтобы высвободить англичан и французов с тихих участков фронта и заодно убедить немцев в неистощимости живой силы у союзников {1630}. Если германские солдаты стали сдаваться именно из-за этого, это затруднительно назвать триумфом новой тактики.
К концу октября 1918 года продвижение союзников замедлилось. При приближении к Heimat [46] к германским солдатам вернулась решимость. Остин Чемберлен спрашивал у жены: “Сколько еще людей мы потеряем через год?” {1631} Хейг тоже с нетерпением ждал прекращения огня. Еще 19 октября он заявил Генри Вильсону: “17 октября наша атака столкнулась с серьезным сопротивлением и… враг не был готов к безоговорочной капитуляции. В таком случае прекращения огня не будет и война продлится еще год” {1632}. Как вспоминал Ллойд Джордж, “военные не рекомендовали нам ожидать скорого прекращения войны. Поэтому все наши планы и подготовительные меры… предполагали… что война закончится не раньше 1919 года” {1633}.
Если войну завершило не тактическое превосходство союзников, значит, причину следует искать в кризисе германского морального духа, который только частично был связан с военной мощью противника. Необходимо учитывать, что немцы, продолжавшие сражаться, по-прежнему убивали противников с большим успехом, чем противники убивали их. Войну закончили те немцы, которые предпочли сдаться, дезертировать, уклониться от призыва или объявить забастовку. Бесспорно, возросшая мощь противника повлияла на это, и, безусловно, 8 августа под Амьеном германская армия потерпела “величайшее поражение с начала войны” {1634}. Однако хуже всего было то, что германское Верховное командование признало поражение. 10 августа Людендорф подал в отставку, заявив кайзеру, что “боевой дух некоторых дивизий оставляет желать много лучшего”. Вильгельм II не принял отставку Людендорфа, но заявил ему с нехарактерным для себя реализмом: “Я вижу, что пора подводить баланс: мы на грани банкротства. Эту войну пора заканчивать” {1635}. Через три дня Людендорф
проанализировал ситуацию на фронте, состояние армии и положение союзников и объяснил, что предпринять наступление, которое сможет заставить врага просить о мире, не получится. Оборона сама по себе также вряд ли достигнет этой цели, и, соответственно, прекращать войну придется с помощью дипломатии… логически из этого следовала необходимость мирных переговоров {1636}.
Если так смотрели на происходящее как фактический, так и официальный правители Германии, неудивительно, что солдаты тоже начали сдаваться или избегать боев другими способами. Официально рейхстаг и германский народ были уведомлены о том, что верховное командование хочет прекращения огня, только 2 октября. Однако, несомненно, многие простые солдаты уже месяцем ранее чувствовали, что их лидеры считают войну проигранной.
При этом сейчас вполне очевидно, что усталый и больной Людендорф слишком драматизировал ситуацию. Для Германии война началась с нервного срыва Мольтке (младшего), а закончилась нервным срывом Людендорфа. После провала своих наступательных операций Людендорф был совершенно измотан. Именно в таком состоянии он решил, что армия просто развалится, если он не добьется перемирия, хотя вполне вероятно, что как раз его стремление к перемирию и развалило армию. Хейг полагал, что немцы вполне могут “отступить к своим границам и их удержать” {1637}. Так же считал и Джулиан Бикерстет, опытный военный священник, много времени проведший на передовой. 7 ноября (в день, когда было подписано перемирие) он записал в своем дневнике:
Противник… умело ведет арьергардные бои. Не представляю себе, как мы могли бы заставить его отступать быстрее. При продвижении у нас возникают большие трудности с коммуникациями. Из-за разрушенных мостов и дорог мы наступаем слишком медленно, и у противника остается достаточно времени, чтобы возвращаться и оборудовать новые пулеметные огневые точки, наносящие нам тяжелые потери… Все мы — кроме, возможно, штабных офицеров, которые не видят сражений и не могут оценить моральный дух немцев, — ожидаем, что бои продлятся не меньше шести месяцев {1638}.
Роковой удар Германии нанес сам Людендорф, причем в лицо, а не в спину. Говоря словами Эрнста Юнгера, имевшего, впрочем, в виду нечто совсем другое (речь у него шла о битве при Лангемарке), “немец встретился с превосходящей силой — с самим собой” {1639}.