Лучший иронический детектив
— Анечка, можешь сейчас прийти к нам?
— С Сашуркой что-то случилось? — забеспокоилась я.
— Да, случилось, — ещё раз всхлипнула Маня и отключилась.
Господи, что там ещё? Что может случиться с грудным ребёнком? И почему в таком случае зовут меня? Логичнее было бы вызвать «скорую помощь»…
Я заперла дом, поставила на сигнализацию и полетела быстрее ветра к Марии. Собственно, всего полёта — через улицу перелететь…
Маня ждала меня на крыльце. Молча взяла за руку и повела в дом.
— Что с девочкой? — выкрикнула я.
— Спит она сейчас. Тихо, — приложила няня палец к губам.
Повела меня на кухню, усадила за стол, сама достала банку с молотым кофе, не спеша насыпала его в джезву, залила кипятком из электрочайника, поставила на огонь…
Я как завороженная следила за её плавными движениями, ничего не понимая. Потом очнулась:
— Что, всё обошлось?
— Нет, всё очень плохо.
— Так «скорую» же надо вызывать, что ты сидишь?
Маша уставилась на меня, как на ненормальную:
— При чём здесь «скорая»?
Кофе вскипел и даже чуток выплеснулся из кофеварки. Маша выключила газ, всё так же не спеша разлила напиток по чашечкам, подвинула мне изящную сахарницу, с горкой наполненную коричневым сахаром, и только после этого грустно сказала:
— Осиротела Сашурка.
И горько заплакала.
Я потрясённо смотрела то на плачущую Машу, то в окно. Ну, что тут скажешь…
Минуты через полторы, дав ей выплакаться, я осторожно спросила:
— А кто из родителей умер?
Она глянула на меня квадратными глазами, замахала руками, как ветряная мельница, и залилась пуще прежнего.
— Что, сразу оба? — округлила я глаза.
Надо же, несчастье какое… Ребёнок ещё, можно сказать, только-только вылупился, жить ещё не начал, а уже — сирота… Вот как в жизни всё непредсказуемо!
Схватив со стола бумажную салфетку, Маша промокнула глаза, а в следующую салфетку высморкалась.
Потом, швырнув смятые комочки в мусорное ведро, хмуро посмотрела на меня и хрипло сказала:
— Что ты буровишь? И повернулся же язык… Смотри, ещё накаркаешь!
Я хлопала глазами:
— Я буровлю? Ты же сама только что сказала…
— Что я сказала? Я разве сказала, что кто-то умер?
— Ты сказала, что Сашка сиротой осталась!
— А, ну это так, образно… Мама наша, фотомодель грёбаная, сегодня утром в Париж укатила!
— Ну, дай бог ей счастливо долететь, — пожала я плечами. — Ты-то что так убиваешься?
— Так она же укатила на неопределённый срок! Я спросила, вернётся ли она к Новому году, а она мне так, между делом: там видно будет. А сама в глаза не смотрит. Ясно, что не вернётся. Бросила она Сашеньку, совсем бросила! — снова заголосила Маня.
Я перевела дыхание:
— И это всё? Из-за этого ты так голосишь, как заправская наёмная плакальщица?
— Мне ребёнка жалко! — заливалась Машка. — При живой матери сиротой быть…
— Ну, отец-то остался? — Она кивнула. — Вот видишь, всё не так уж плохо. Отец-олигарх никуда от девочки не делся, а к его денежкам и мама-кукушка наведываться будет время от времени. Будет абсолютная иллюзия, что ребёнок живёт в полной семье, как и полагается. Или ты боишься, что в одиночку не справишься со своими обязанностями?
Она махнула рукой:
— Какое там… Илона и не заглядывала почти что к ребёнку. Правда, по паспорту она — Ирка, но по подиуму шастать сподручнее с именем Илона. Я одна возле Сашеньки — и днём, и ночью.
— А чем же мама занималась?
— А мама у нас спала до полудня, потом по два часа специальные гимнастические упражнения выполняла, чтобы в форму быстрее прийти. Потом у неё — маникюр, потом — педикюр. Потом — визит к парикмахеру, потом — к косметологу. Пока она всю эту программу выполнит, глядишь — уже вечер. Спать пора. А ребёнок имеет привычку по ночам плакать. Так она мало того, что поселила Сашу сразу со мной, так ещё и комнату нам отвела на первом этаже, чтобы детский плач по ночам её не будил.
— Ужас какой-то, — покачала я головой.
Маня согласно кивнула:
— То-то и оно, что ужас и кошмар. А теперь мама наша обрела прежнюю форму, восстановилась после рождения доченьки и в Париж укатила, продолжать дальше покорять мировые подиумы. Да ты пей кофе-то! Остывает же…
Я спохватилась и стала поспешно прихлёбывать кофе, совсем не чувствуя его вкуса.
— Слушай, Мань, так теперь Сашеньку придётся переводить на искусственное питание, да? Бедная девочка…
— Зачем на искусственное?
— Так мама же уехала!
— Ну и что? Мама её к груди даже ни разу не поднесла. Я Сашеньку кормлю. И дальше кормить буду.
— Подожди… Ты что, хочешь сказать, что кормишь Сашеньку грудью?..
— Да. А что такого?
Она смотрела на меня так бесхитростно, будто и впрямь не понимала, что же здесь удивительного. Я отставила чашку, подперла щеку рукой и задумалась.
— Маня, ты не няня тогда, ты — кормилица.
— А какая разница?
— Ничего себе… Ну, например, можешь радоваться: работой ты обеспечена ещё по крайней мере на целый год. Это нянек можно менять хоть каждый день, а кормилицу где найти? Особенно сейчас, когда чуть не все дети — искусственники! Так что придётся твоим хозяевам держать тебя ещё долго. Правда, и у тебя руки связаны. Захочешь уйти — совесть замучает.
— С ума сошла, да? Я по-любому от Сашеньки — никуда! Я же с первого дня её и кормлю, и вообще нянчу.
— Слушай, а как так получилось? Где они тебя нашли?
— В роддоме.
— Ты там работала?
— Нет, я там рожала.
— Кого это? — не поняла я.
— А кого там рожают? Детей своих я там рожала.
Я совсем обалдела:
— И сколько же их у тебя? Или ты — это… Суррогатная мать, да?
Только тут убитая горем Маша сообразила, что я ничего не знаю. Она тоже отставила свою чашку и стала рассказывать.
У Маши был ухажёр. Жениться на ней собирался. Ну, по крайней мере, так рассказывал. Она по простоте своей верила в его добрые намерения. А когда выяснилось, что она ждёт ребёнка, добрые намерения жениха враз испарились. Вместе с намерениями испарился и сам ухажёр. Но Маша не стала впадать в тоску и уныние. Она девушка бедная, но гордая. Решила, что ребёнка сама поднимет на ноги.
Однако ультразвуковое исследование показало, что деток сразу двое. Это была катастрофа. Одного поднять трудно, но можно. С тройней была бы надежда хоть квартиру получить и какую-то помощь от государства. С двумя близнецами оставалось только по миру идти с протянутой рукой. В её ситуации чем рожать двойню, так лучше совсем не рожать. Но срок был уже большой, поэтому вопрос аборта даже не возникал.
Врачи, люди сердобольные, предложили разумный выход: вызвать искусственные роды раньше срока, детки родятся нежизнеспособные, вот и решена проблема! Маша, услышав это, ударилась в слёзы. Она уже привыкла к мысли, что она — мама. Ну, или вот-вот ею станет. И потом — то, что ей предлагают, это же настоящее детоубийство!
А с другой стороны… Ну можно, например, отправить детей на воспитание в деревню. К родителям, как поступают многие неудачницы. Так Маша сама из многодетной семьи, и там у отца с матерью — ещё семеро по лавкам. Не для того она в город уехала, чтобы вместо себя, взрослой, туда двоих младенцев отправить… А здесь их в одиночку ни за что не поднять… Да ещё и врачи советуют…
У неё гудела голова и слёзы лились непрестанно. Что делать? Как поступить?
Старенькая акушерка, которая уже лет двадцать числилась на пенсии, но работать продолжала, прикрикнула на коллег:
— Что вы душу девчонке мытарите? Вы на неё-то посмотрите: тщедушная такая, аж прозрачная. Где ей двойню выносить? Может, само всё разрешится. Отстаньте от неё!
Вот сказала — и как напророчила. У Маши от слёз и переживаний действительно случились преждевременные роды, причём очень преждевременные, и у двоих мальчиков, весом по восемьсот граммов каждый, шансов выжить не было вообще. Маша, лёжа в послеродовой палате и наблюдая, как соседкам привозят деток на кормление, уходила на это время в долгую прогулку по длинным коридорам и умывалась горючими слезами.