Физрук-9: назад в СССР (СИ)

От автора:
30–31 мая 1838 у кавказского побережья гибнет русская эскадры. Есть чем заняться попаданцам. Но за все нужно платить. Даже за спасение людей.  https://author.today/reader/380027
  
Глава 25
 
Философ невольно смотрит в том же направлении. И не верит своим глазам. К ним действительно идет человек-оса. Инсектоморф во всей красе — стучит нижними конечностями по паркету ресторанного пола, колышутся крылья, прикрывающие приподнятое брюшко, наподобие плаща, поблескивает фасетками по сторонам. Он обходит танцующих, даже задевает их краешками крыльев, скрипит извинения. И никто ни из посетителей ресторана, ни метрдотель, ни бармен, ни официанты не обращают на него внимания.
— Здравствуйте! — здоровается он, быстро-быстро чиркая средней парой лапок по насечкам. — Тельма еще не вернулась?
— А что, разве она должна прийти? — удивляется Философ. — Я не видел ее со вчерашней ночи.
— Да, сейчас, наверное, придет, — говорит врач.
— Я должен представиться, товарищи! — бормочет, вновь раскисший Корабельников. — Прошу любить и жаловать… Роман Григорьевич Корабельников, поэт-баснописец, член союза писателей ЭССР…
— Мы уже знакомы, — отвечает ему Голубев.
— Ах да!.. Ты же здешний эскулап. Лечишь насекомых на дому… Только ведь это вранье, Эрнест… Какое там лечение? Они здоровее всех нас… Впрочем, простите, я вынужден временно отлучиться…
Баснописец встает, раскачиваясь словно корабль в бурю, устремляется к выходу, который ему далеко не сразу удается найти. Врач, художник и философ сочувственно наблюдают, как ветеран блуждает между столиками, путаясь в собственных ногах. Наконец, к нему подскакивает Михаил — одноногий официант, обнимает как родного и бережно спроваживает в вестибюль.
— Жаль нашего героя, — ворчит врач. — А ведь какой был бравый офицер! Я помню, когда он приехал в наш город после Победы. Мы, мальчишки, за ним косяком ходили.
— Был офицером, — поддакивает Философ, — а стал законченным алкоголиком…Присядьте, подождите, — спохватывается он и широким жестом указывает на освободившейся стул Корабельникова.
Человек-оса садится, с непостижимой ловкостью располагая на стуле свое гибкое насекомье тулово. Художник, который, похоже, тоже не видит в новом соседе по столику ничего необычного тут же наливает ему коньяку. «Тонкий» вполне человеческим, небрежным жестом берет рюмку, покачивает ее, будто взвешивая, и снова ставит на стол. Остальные с удовольствием выпивают. Философ устает удивляться. Ну не замечают остальные, что рядом с ними запросто восседает исполинская оса, ну и черт с ними!
Тем более, что в обеденном зале вскоре появляется Тельма. Она вызывающе одета и нарочито вульгарно накрашена. По залу прокатывается шепоток — недовольный женский и сдержанно-одобрительный мужской. Посетители гадают, к какому столику направляется эта отчаянная красотка? Один из официантов, верно угадав траекторию ее движения, берет свободный стул и приставляет к столу, за которым сидят трое мужчин и один инсектоморф. Однако присесть ей не удается.
— Надеюсь, вы не забыли? — спрашивает ее «тонкий».
— Да-да, сейчас принесу… — говорит она и лицо ее принимает торжественное выражение, застыв, словно лик на старинной иконе. — Граф, дай мне ключ от номера, я сейчас вернусь.
Философ вытаскивает ключ и протягивает его девушке. Тельма быстрыми шагами направляется обратно к выходу. Ни врач, ни художник не придают этой сценке ни малейшего значения. Они о чем-то беседуют вполголоса, не забывая наливать и чокаться. У Философа то ли от усталости, то ли от выпивки, а скорее всего — от того и другого сразу возникает ощущение, что ресторан затянут паутиной, в которой люди запутались как мухи и только бессмысленно жужжат крылышками. И только они, с инсектоморфом остаются свободными.
«Ну вот, сидит, пялится, фасеточными глазищами… — думает Философ с отвращением, пополам с изумлением. — И пахнет от него разрыхленной землею и одновременно — чем-то сладким… Нектаром, что ли… Мог ли я подумать, что когда-нибудь буду сидеть с человеком-осой, да еще в ресторане за одним столиком? А может в этом и заключена истинная суть „Процесса“? Сделать нас ближе, терпимее друг к другу… Да нет, чушь… Зачем это разумным насекомым?.. Все что им нужно, это получить решающий перевес в эволюционной гонке… Для этого они станут подделываться под кого угодно, хоть — под черта лысого…»
 
— Позвольте узнать, как ваше здоровье? — спрашивает он.
Инсектоморф молча смотрит на него, словно размышляя, стоит ли отвечать. Наконец, его лапки стремительно начинают скрести по брюшку:
— Пока удовлетворительно… — слышится Философу его собственный голос. — Кстати, вы хотели задать мне какие-то вопросы. Сейчас — самое время.
Чтобы сосредоточиться, Философ крутит головой, надеясь таким образом развеять спиртовые пары под черепом. Получается плохо, поэтому он спрашивает наугад:
— Вы и в самом деле собираетесь очистить Землю от человеческой расы?
— Это было бы актом бессмысленной жесткости, — следует ответ.
— Ну а как вы собираетесь делить с нам общее жизненное пространство?
— А как мы его делим и с вами и с другими живыми существами уже миллионы лет?
— Так долго?
— Наши членистоногие предки вышли на сушу раньше ваших хордовых предков. Соответственно и стартовали мы раньше. Во влажных лесах карбона мы получили возможность достичь прежде невиданных размеров. В засушливых пустошах пермского периода научились выживать и мимикрировать. Триас, юра и мел дали нам урок смирения, ведь конкурировать с рептилиями, которые завоевали сушу, воду и воздух по силе, ловкости и размерам мы не могли. Пришлось совершенствовать интеллект. Одни из нас предпочли коллективный разум, как муравьи и пчелы. Другие решили, что узкая специализация и малый размер — самая успешная эволюционная стратегия. И только небольшая клада инсектоморфов пошла по самому трудному пути — копить знания и применять их не столько для выживания, сколько — для самосовершенствования. Когда из всего разнообразия млекопитающих кайнозоя выделилась небольшая группа чрезвычайно смышленых приматов, мы поняли, что отныне не одни на планете, но путь к взаимопониманию оказался очень трудным и не окончен до сих пор.
— Все это красиво, да только как-то не вяжется с существованием Жнецов. Один из них сегодня прямо на моих глазах унес человека.
— У вас тоже есть военные и милиция.
— Военные — для войны, а милиция для того, чтобы пресекать правонарушения, а не карать. Для этого существуют закон и суд.
— Спасибо, я изучал структуры человеческого общества, — поскреб по хитину человек-оса. — Скажите, вы можете подойти к представителю власти и потребовать от него отпустить, например, взятого с поличным карманника?
— Нет, но я вправе требовать от правоохранительных органов объективного расследования, а от суда — справедливого наказания.
— Вы полагаете, что у нас иначе?
— Мы, люди, вне вашей юрисдикции.
— А мы — вне вашей. Однако на нас вы ставите капканы, а потом стреляете по машине на которой везут одного из нас.
— Это делают не лучшие представители нашего вида.
— Кстати, Жнец схватил человека, который хотел вас убить.
— Это верно, но я слышал, как он кричит от боли.
— Тот, кто покушался на вас, жив. Можете не беспокоиться. Вы правы, мы не имеем права решать, кто из людей прав, а кто — виноват. Да и собственно Жнецы существуют вовсе не для того, чтобы вершить суд и расправу.
— А для чего же?
— Вы действительно хотите это знать? Учтите, истина может повергнуть вас в моральный шок.
— Да! — с пьяной самоуверенностью произносит Философ. — Хочу.
— Жнецы существуют для того, чтобы уничтожать негодные всходы.
— Какие еще всходы?
— Вы должны понять, что наше сообщество устроено совершенно иначе, нежели ваше. Для вас жизнь человека ценна сама по себе. И те, кто полагает иначе, считаются у вас извергами рода человеческого и подлежат уничтожению.