И.Н.Ф.Е.Р.Н.О. Ад начинается на Земле (СИ)
– Оно здесь… – застекленев, сдавленно проговорила она.
Солнце скрылось. Светозарная кайма обронила прощальные лучи, и сумерки сгустились. Скотт Ринтер, бросив суровый взгляд на дверь, спокойно сказал:
– Иди наверх.
У двери, прислонясь к стене, покоилась могучая катана; Иона, ступив на ступени, обозрела Скитальца. Его стан являл решимость и твердость; персты коснулись рукояти, рука, скользя вниз, обхватила накрепко ножны; он вышел, оставив плащ, оставив ее, оставив свет, и вступил вперед, во тьму. Отдалившись от дома, Скиталец предстал лицом к пустому, пугающему серому горизонту.
Тишина, сияние звезд, очей сыновей Света, и замершие слезы неба; и шептание отзвуком боли, безмолвным, рокочущим мучителем вверглось в сознание, проникнув в мозг, обволокло неисчислимыми, бесконечными голосами. И, как неожиданно вверглись в мозг шептания, так и нагрянула пугающая тишина.
Тишина прервалась щелчком – извлечением катаны – веки отверзлись. Вурдалак, вплотную представ перед Скоттом, занес меч сверху, из-за головы. Скоординированное, молниеносное ответное движенье Скитальца, рассекающего пространство клинком. Его крепкая рука, перерубившая туловище. Истинное исполнение иайдзюцу отняло жизнь у корчащегося на обагренном кровью снегу вурдалака.
Удары как молнии, достигающие вурдалаков, – и смерть, несомая клинком. Багряное солнце Тьмы воссияло в ночи. Десятки вурдалаков и единственная сила – Скотт Ринтер. Воплощенный кошмар нечисти – Истребитель.
И главный враг. Старинное воспоминание, подобно могильной плите, увитой иссохшей растительностью и подернутой ветхостью, проявилось обрывками. Дождь. Богатое строение. И мчащийся выродок с животным оскалом. Тогда Скотт потерпел поражение, необъяснимо уцелев. Блики прошлого, захороненные в закоулках памяти, воскресли в поединке… Тяжело дыхание. Меч воздет. Удар, удар, отражение и искры от разгоряченной стали. Клинки скрещены, противостояние. Взгляд – Скиталец и Аундас. Едины они, стерта грань, и путь длиною в жизнь простерт и окончен. Они сошлись, поглощены сечи столкновеньем.
– Звериное Око, Скиталец, Несокрушимый, какие бы в леденящем трепете страха ни возникали имена твои, ты Скотт Ринтер, и ничто, слышишь, ничто не изменит сего. Прекрати бежать от действительности, загляни в душу и прими ту сущность, которой явлен миру, – говорил Аундас, скрестив мечи со Скоттом Ринтером. – Воззри, брат!
Вопль ярости из уст Скитальца. Мощный выпад, и Аундас, отстраненный, совершая сальто, взмыл на ветвь древа. Вокруг – жаждущие крови, проклятьем обессмерченные и смертью уязвленные. Реки крови орошают подножие Скитальца.
– Воззри, брат, сие твое отражение! Ты и есть я, ты часть меня, мы все единая плоть! Ты же – предатель, избравший ничтожное существование. Выпусти силу, гнездящуюся в тебе; я чувствую твой страх, твою немощь. Ты – Зверь!
– Не-е-т! – Скиталец устремляется к древу, расчленяя восстающих на пути; пред ним вплотную восстает вурдалак, вонзая острие меча в плечо, Скотт Ринтер выхватывает массивный кольт, и свинец раздробляет череп противника, а он, взбегая по мощному стволу, обрушивает серии ударов, выкрикивая:
– Мечи не уберегут тебя от руки моей… Тень не выстоит пред светом… Звезда не затмит луну. Ты же не выстоишь предо мной!
– Так свету уподобил ты себя, брат? Очнись! В пустоте не обрящется свету места; жизнь не прольется в сгнившее тело, но смерть восстанет в нем предвозвещением конца в перерожденном Ином, пошатнув заветный устой, являя власти воцарение, изрыгнутой из бездн в прославление сего мира, приявшего Тьмы закон.
– Бывать ли речению твоему, отвечу: никогда!
– Мир зальется кровью, и кровь будет твоя. Ты падешь!
– Аундас, не убил тогда тебя, теперь же твой черед настал!
– Глупец! Действительно, Скиталец имя тебе: переступаешь только, грядя в пустоту; осознай бессмысленность избранного тобой пути. Смеюсь же над тобою я, ты – исчадие и урод Тьмы, измыслил в своеволии водвориться на стезю иную? Смеюсь и насмехаюсь; ты – Свет? Так познай силу тьмы! Вострепещи! Узри и погибни; я же вкушу твою плоть, и хозяин меня удостоит сей миссии!
Черным облаком взмыли вурдалаки, обратившись в мерзких крылатых тварей, и рокот, в писк переходящий, ужаса исполнял; человеческие лица преображались в вытянутые клыкастые морды, черной шерстью обрастали тела. Вурдалаки, визжа, набрасывались, впивались когтистыми лапами в живую плоть. Скиталец, сверкая глазами, неутомимо сражался, поражая в сердцевину, распарывая крылья, отсекая конечности.
Царила мелодия свирели, музой смерти отдаваясь в звяканье стали и предсмертном стоне; и апогеем ужаса разнесся окрик Аундаса в сердце Скотта Ринтера, израненного, с зияющими кровавыми ранами от когтей и остриев мечей. Аундас стоял на крыше дома, удерживая в руке Иону; скорость света опережая, Скиталец, преломляя время, мчался к дому. Тщетны усилия, вурдалак вонзил зубы в плоть дитя, испив скоротечно, отбросил младое тело, ниспавшее в покрывало снега, изливая капли алой крови…
Удары сердца прожгли грудь Скитальца, мир замер; поникши, скрыл меч в ножнах и опустился на колено он, рукой провел по златым локонам и воззрел на бледное лицо, кровью запятнанное. Слух поражал агонии вздох предсмертный из уст дитя.
– Скотт Ринтер плачет, – глумясь над горем, вопросил Аундас склоненного Скитальца, постепенно пересилившего горечь, устремившего взгляд ввысь и, оправляясь по мере вставания, высвобождавшего праведный гнев из глубин души.
– Ты ввергнул прекрасную розу во тьму. Ты отнял жизнь у дитя… Я высвобожу зверя, гнездящегося в тенетах моего иссушенного Тьмою сердца, и ты, ты – Аундас, познаешь мой гнев. Твоя сила обратится против тебя, и поглотит тебя бездна; твой хозяин ждет тебя, – и пронзительный крик, и с болью вырвавшиеся из спины Скотта Ринтера отвратительные громадные черные крылья.
– Так настал черед сечи; я рад. Ты вздумал меня устрашить? Узри, брат, истинный кошмар, – Аундас воздел длани к мрачному небу, перерождаясь в ужасающего исполина; иссиня-черная кожа покрывала тело шестиметрового, увенчанного рогами чудища, слюна истекала из смердящей пасти, ярко-желтые зрачки победоносно взирали в алеющие глаза Скитальца; рывок – и вытянута рука с серебристым кольтом. Выстрел, шаг вправо, выстрел, шаг влево, движение вперед, выхваченная катана, взмах крыльев – уклонение и удар, Аундас взмывает, достигаемый Cкоттом Ринтером. Тучи заволокли небо; поднебесье засверкало, гром сотряс мир и молния осветила существ поднебесных противостояние и испепеляющее душу ярости пламя.
Меч и когтистая лапа скрестились; усилие, натиск, разоружен. Из рук выпущенная катана, острием сверкнув, вонзается в землю, могучая рука вцепляется в шею. К скале откинут, и глубже когти вонзаются в истекающую плоть – очи меркнут, их застилает тьма, и разверзнутая пасть осмеивает утробным гласом, удар ногами, и Скиталец, высвободившись, сцепляется в схватке и рвет необъятные крылья врага; Аундас с одним крылом обрушивается на ветхую церковь.
У врат опускается в изорванном облачении Скотт Ринтер, движение рук – и он вступает на истертую дорожку; пар исходит от мускулистого тела, черные крылья позади характеризуют неумолимый стан. Кровавого оттенка глаза вскользь окидывают взором мраморный пол, ряды скамей, массивные колонны и замирают, улицезрев увенчанного терновым венцом, склонившего главу Великого, Усталого и Непостижимого. Взор падает вниз: восстает ниспровергнутый, отрясающий обломки и пыль Аундас, всецело нагим, в человеческом обличье. Рука приближающегося Скитальца обращается в когтистую лапу, длинными перстами царапающую ряды скамей и мраморный пол. В гневе Аундас, с ревом нападая, сталкивается с ужасающей дланью, молниеносно пропоровшей утробу, ввысь поднявшей тело его, пробирающейся глубже, достигая сердца.
– Чрезмерно боли причинил мне ты, Аундас. Сладостен мне миг расправы над тобою. Я… Ощущаю… Биение твоего сердца. Ты будешь умирать медленно, и бесконечность приемлет тебя, возобновив мучение, уготовленное тебе. Аундас, отправлюсь я вслед за тобой. Мука постигнет и меня, но ты, ты, Аундас Аундуас Бертшвайн, познаешь цену расплаты, и моя мука, мое проклятие полнейше выместится на тебе, и преисподние мучения ничтожными станутся, как познаешь силу опаляющей, неудержимой ярости. Ты жаждал в лице моем увидеть отражение Тьмы, зла, исполняющего нутро моего тела. Так знай же: заветы разума воплощаются в реальность и, – глаза Скотта Ринтера прожгли рыпающегося Аундаса, – и действительность их ужасна, – и неожиданно Скотт Ринтер сказал, будто самому себе, следующее: – Лицезрел ли ты Господа? Омраченное око, серости порождением являясь, искаженным и Его сознанию представит. Вообрази, мы все, от воли нашей или нет, создания Его, и недуг в нас. Болезнь во мне, как паразит, в душу вонзившись, иссушает, гнетет и воли лишает, и противостоять ей не в силах я, – слезы излились из глаз Скитальца. – Таковым рожден я, и сие не моя воля. Судьба, скажешь ты, но судьба противна существованью; не свободен ли я и не решением ли своим ушел от предначертания судьбы? Гибну я, мертв и бездыханен! Господь, где Он? Смотрит ли на меня? Нет! Сущность мою чернь составляет, и взор, сей светлый взор, обратится, если только обратится на меня, исчезну, не вынеся, погибну, исторгнусь, и поглотит Бездна меня. Устрашаюсь и трепещу взора великого Его, и сам взгляда не поднимаю! Бог столь велик, а я ничтожен и темен, что в страхе непрестанно нахожусь, но и внутренней Тьмы своей принять не желаю и не смогу никогда, душа претит. Ссохлась душа, да и была ли она в сердце, которое не бьется, которое есть вместилище Тьмы язвящей. – Переменившись, Скиталец воззрел в глаза Аундаса, сердце которого было сжимаемо его дланью. – Биение твоего сердца сладостно слуху; властен я творить угодное мне, ибо все мы средоточие великой Тьмы!