КГБ в смокинге. Книга 1

Бабуля оказалась презанятной. В ожидании мамы мы с ней пили чай, говорили о фильмах Ромма, а когда я осторожно поинтересовалась, на предмет чего ей, собственно, назначено, дама всплеснула венозными ручками:
— Сны, милая моя, сны!
— Она действительно толкует сны?
— Фи, — дама брезгливо поморщилась, — что за вульгарное слово? Она читает их. Помните, у Ахматовой, нет, у Блока… Словом, она заглядывает в сны сквозь магический кристалл.
— Откуда у нее это?
— А вы разве не знаете? — на лице Аделаиды Ги-деоновны отразилось изумление. — Вы же самый близкий для нее человек! Неужели она?.. — Старушка пожевала сухонькими губками, задумалась, потом просветлела и удовлетворенно кивнула. Видимо, сама себе она уже объяснила этот феномен разобщенности поколений. — Дело в том, миленькая, что вашей маме было знамение.
— Что было?
— Знамение. Она ведь, как выразился бы Велимир Хлебников, живет вне.
…Несколько раз я пыталась использовать мамины способности и просила ее объяснить, что значит тот или иной сон. Мама краснела, страшно смущалась и говорила, что все это ерунда. И вот теперь, меряя шагами свою уютную, заставленную финской мебелью камеру гэбэшной тюрьмы дачного типа, я думала о том, что если есть на земле человек, способный растолковать мне мой не прекращающийся двухнедельный кошмар, то это только она. В том случае, естественно, если у меня окончательно поедет крыша и я решусь убить собственную мать подробностями жизни двойного агента…
Утром следующего дня, когда в томительном поиске хоть какого-нибудь занятия я вымыла голову, высушила волосы, тщательно исследовала содержимое айсбергоподобного холодильника «Розенлев», набитого деликатесными продуктами так, что под мощным напором венгерских колбас, датской ветчины, консервированных фруктов и разноцветных пакетов с фирменными йогуртами дверца то и дело открывалась, выпила три чашки кофе и даже полистала роскошно изданный двухтомник «КПСС на переднем крае борьбы международного коммунистического и рабочего движения», — на дачу заявился Тополев. Конечно, я не могла поверить, что этот высокопоставленный офицер, приближенный к шефу КГБ, является непосредственной жертвой идеологии «новых левых», читает Маркузе и Кон-Бендита и уже созрел для того, чтобы спать с подружкой под Крымским мостом, затягиваясь поочередно марихуаной. Но внешний вид Тополева — тертые-перетертые, порванные под коленями джинсы, отвратительная кожаная безрукавка и стоптанные теннисные туфли — можно было расценить как крайне вызывающий даже для калифорнийского хиппи.
— В доме культуры КГБ сегодня костюмированный бал? — поинтересовалась я.
— Хотите есть? — голос Тополева, казалось, дышал дружелюбием.
— Спасибо, сыта по горло.
— Соглашайтесь, Валентина Васильевна, — улыбнулся он. — В этом доме готовит личный повар Андропова. Не пожалеете.
— Моя кормежка является частью календарного плана работы с агентом?
— Естественно.
— Преследуете какую-то конкретную цель?
— Преследую, — кивнул Тополев. — С сытым человеком легче общаться.
— Через желудок путь лежит только к сердцу мужчины.
— А к сердцу женщины?
— Насколько я могу судить, вы уже благополучно миновали возраст отроческих поллюций, так что могли бы не задавать идиотские вопросы.
— С вами очень трудно разговаривать.
— Но нужно, да?
— Да.
— Хотите, облегчу вашу задачу?
— С вашим характером?
— Хотите или нет?
— Ну, допустим.
— Говорите со мной, как нормальный человек с нормальным человеком. Перестаньте видеть во мне замаскированного агента империализма. Не расставляйте мне ловушки, не хитрите, не играйте словами. Спрашивайте в лоб — и, возможно, мы сэкономим время.
Впервые с начала разговора Тополев взглянул на меня с интересом.
— Вы говорите так, словно вам абсолютно нечего скрывать, — сказал он, плюхаясь в глубокое кресло.
— А что — есть?
— А вы как думаете?
— Я думаю, что у вас накопилась тьма вопросов ко мне. Я думаю, что ответы на эти вопросы имеют для вашей конторы очень большое значение. Я думаю, что вы боитесь мне поверить и осторожничаете, стараясь не сказать лишнего. Я думаю, что вы все, включая вашего утонченного шефа, буквально лопаетесь от любопытства, но проявить его, как обычные люди, не способны. Я думаю, что если бы у вас ввели почасовую оплату труда, советское государство разорилось бы еще до коллективизации…
  
— Оставим в покое мою контору… — Тополев раскрыл потрепанный блокнот и положил его на колени. — Кто из американцев непосредственно работал с вами после возвращения в Буэнос-Айрес?
— Юджин.
— Фамилия?
— Он был настолько бестактен, что назвал только имя.
— Опишите его.
— Ну… — я на секунду замялась, поскольку испытала довольно неприятное ощущение, словно Тополев попросил меня снять кофточку и продемонстрировать узоры на комбинации. — Лет тридцать — тридцать два, высокий, блондин… Глаза темные, порывистый. Прекрасно владеет русским…
— Этот? — Тополев протянул мне фотографию.
Осторожно, словно прямоугольник глянцевой бумаги был сделан из саксонского фарфора, я взяла снимок. На нем я увидела Юджина, но какого-то другого, постороннего: высокий мужчина с пышными усами, в длинном плаще и темных, на поллица, очках поднимался по трапу самолета, на оранжево-черном борту которого было написано «Lufthanza». Снимок был не очень четкий — его, наверно, сделали через иллюминатор в салоне другого самолета.
— Да, это он, — сказала я, возвращая Тополеву фотографию. — Только с усами.
— Где они вас держали?
— На какой-то вилле. Помню, что от «Плазы» это минут двадцать езды.
— Вы жили там одна?
— Нет, в соседней комнате постоянно находился человек.
— Имя?
— Вирджил.
— Охранник?
— Не только. Он приносил мне еду. Кроме того, во время допросов он, по-моему, все время стоял за дверью.
— Сколько допросов провел с вами Юджин?
— Я не считала. Он работал с утра до вечера, с короткими перерывами.
— Он угрожал вам?
— Нет.
— Вас проверяли на полиграфе?
— Да.
— Вы помните вопросы, которые вам задавали?
— Естественно, не все.
— Проверка проводилась непосредственно на вилле?
— Да. В одной из комнат.
— Там, где вас допрашивали?
— Нет, через дверь.
— Как выглядел оператор полиграфа?
— Я его не видела. Только слышала голос.
— Он спрашивал по-русски?
— Да.
— Без акцента?
— Нет, акцент был. Причем довольно сильный.
— Вы рассказали Юджину все, — Тополев не спрашивал, он уточнял.
— Все, что велел рассказать Габен.
— Вы уверены, что в точности выполнили его инструкции?
— В противном случае я бы не сидела перед вами.
— Как раз наоборот, — усмехнулся Тополев. — Если бы вы неукоснительно следовали инструкциям Габена, у вас практически не было шансов вернуться в Москву.
— Простите, я что-то не понимаю…
Все я прекрасно понимала. И он понимал, что я понимаю. И последний дурак понял бы. Я для них была большой аппетитной рыбиной, занесенной в Красную книгу и нежданно-негаданно попавшей в их лапы. Впустить меня в свой аквариум они боялись: а вдруг инфекция? Бросить обратно в море не хотели: такой улов! И поверить рыбе в том, что она сама честно приплыла в их мутную заводь, они тоже не могли: Заратустра не позволял. Юджин предупреждал меня о таком повороте. Да я и без него соображала, — не дура ведь окончательная! — что эти молодые люди и степенные дяди с Лубянки, эти рыцари тикласовских плащей и кинжалов, в сравнении с которыми заточки мытищинской шпаны выглядели дирижерскими палочками, эти воспитанники комсомола и партии, которые даже перед тем как трахнуть собственную жену, заглядывают на всякий случай под кровать, просто не способны поверить моей легенде. Они слишком давно и умело штамповали эти легенды сами, чтобы верить в такие же, но с клеймом «Made in USA».
— Скажите, Тополев…