Старые недобрые времена (СИ)

Встав, Прохор исподлобья поглядел на попаданца, и, не то желая выгадать время, не то просто не решаясь, заотряхивался, бормоча себе под нос всякое, не лестное.
— Что, Прохор, — сладко пропел один из писарей, вредный Кондрат, не заработавший пока, в силу возраста и мелкотравчатости, право на отчество, — снова тебя наш мальчонка взгрел? Ты смотри…
Он покачал головой, как бы сочувствуя бедам Прохора, зацокал языком, всем своим видом изображая разочарование.
— Ну, не боец, и што с тово? — заступился за Собакина Савва Алексеевич, — Писарь вполне годный, а што мальчонка ево, дурня здорового, побил, так и што с тово? Ну, жидковат в коленках, не боец… и што с тово?
— Да… — протянул кто-то из писарей, подначивая Прохора очень уж зло, и тут же, будто по отмашке, нестройным хором вступили остальные.
— Да угомонитесь вы! — негромко, и как-то даже безнадежно, ворчит один из стариков, вопреки своим же словам доставая трубочку, и глядя на Ваньку с Прохором немигаючи, с холодным любопытством старой рептилии, — Петухи!
— Да пусть подерутся, да и успокоятся! — гундосо предложил кто-то, тут же высморкавшись.
— Чёрт с младенцем! — напоказ сокрушается старый Илья Степанович, — Ты бы, Прошка, по силам кого себе нашёл!
— А он и нашёл! — взвился фальцет, — Га-га-га!
— Да я его, щенка помойного… — начал, распаляясь, Собакин, накручивая себя и повышая градус ругани до вовсе уж безобразия.
— … и маму его!
… и вот после этого Ванька не сдержался! Уже понимая, что подначивают, что…
… он шагнул и врезал по дебелой веснушчатой морде, не жалея кулак! Р-раз… и мясистый нос-картофелина хлюпнул кровью, а Прохор, даром что парень рослый, мясистый, пошатнулся на нетвёрдых ногах, и, замахав руками, побежал спиной назад, упав уже за углом.
— Эт-та што здесь такое⁈ — послышался трубный бас, и на задний двор драконом влетел кондуктор[i] Назимов, раздуваясь в восторженной служебной ярости, — Нарушаем⁈ Ах вы скотоидолища поганые! Што вы о себе, якорь вам в жопы…
Не договорив, он подлетел к Ваньке, и…
… только зубы клацнули, да голова мотнулась. А потом снова, и снова…
… и в душу…
— Кондуктор! — прервал экзекуцию чей-то начальственный баритон, и, как Бог из Машины, на заднем дворе показался уже знакомый попаданцу капитан-лейтенант, не так давно принимавший у него экзамены, — Прекратить! Что здесь происходит⁈
— Слушаюсь, Ваше…
— … да Ванька это начал! Ванька! — вытянувшись перед Алексеем Владимировичем, докладывает Кондрат, — Он, даром что сопляк, а задира первеющий, нахалёнок!
— … зубы чуть што показыват, — вторит старый Илья Степанович уже перед комиссией, собранной наспех, в полчаса, — Замечание ему уже боюсь делать, того и гляди, в морду от такого сопляка, да на старости лет, схлопочу!
— Да врёт же он, врёт! — не выдержал Ванька, стоявший до того навытяжку.
— Они все врут? — едва заметной отмашкой остановив кондуктора, скептически поинтересовался Алексей Владимирович, переглядываясь с офицерами, так же, кажется, настроенными предвзято.
— Да! — в горячке выпалил паренёк, — Сразу невзлюбили меня, боятся, что на их место меня поставят!
Лейтенант Сойманов на такое откровение поморщился, едва заметно дёрнув плечом, отрицательно качнул головой, и более, кажется, не интересовался происходящим, заскучав.
Мичман Белоусов, остановив Ваньку жестом руки, велел старому писарю продолжать.
— Ну так… Ваше Благородие, сами видите, — стоя перед судом навытяжку, Илья Степанович едва заметно дёрнул подбородком в сторону ополченца, — Перед вами так-то пререкается, а уж с нами и вовсе не стесняется!
— Но я… — начал было Ванька, но оправдательная его речь, достойная, быть может, самого Цицерона, прервалась коротким ударом в бок от стоящего позади матроса, и он захлебнулся болью.
Илья Степанович же, вздохнув печально и недоумевающе, продолжил топить его, как бы даже сожалея о такой необходимости. Он, дескать, и рад бы… но сами, господа хорошие, Ваши Благородия, видите.
— Так-то он, грамотный, спору нет! Языки знает, и с циферками, шельма, ловок. Вот только, Ваше Благородие, в писарском деле, как и в любом другом, тонкостев хватает, а уж при штабе когда, то и вовсе! Любово, хоть будь тот семижды семи пядей во лбу, учить нужно, а ён…
  
Он снова вздохнул, и даже чуть-чуть ссутулился, будто бы опечаленный Ванькиной дерзостью.
— Позвольте, Ваше Благородие? — попросился говорить немолодой Семён Варлаамович, и, получив позволение, подхватил знамя Ильи Степановича, старательно втаптывая попаданца в грязь.
— Дерзкий он, Ваше Благородие, — осуждающе покачал головой старый писарь, — и гордыни в нём на три смертных греха! Да во всём одни подвохи видит, как будто нам, Ваше Благородие, делать больше нечего, как козни сопляку етому строить!
— Мы… — он приосанился и разгладил усы, — люди серьёзные, и понимание имеем, когда шуточки шутковать, а когда — шалишь! А ён молодой ещё и дурной, потому думает небось, что мы здесь, при главном штабе, годки его при барской усадьбе, с которыми можно в бирюльки играть, девок щупать, да кулаками размахивать, молодчество своё утверждая.
Ванька, слушая его и видя лица офицеров, настроенных, судя по всему против него, никак не может собраться с мыслями. Здесь разом и неожиданность, и страх, и ноющие его почки, и мечущиеся в голове горячечные мысли о возможных последствиях этого суда…
… и о том, насколько этот суд законен. Впрочем, последнее не имеет никакого значения, потому что это — Россия, а он, Ванька, раб!
— В холодную, — брезгливо приказал Алексей Владимирович, собирая бумаги и вставая из-за стола.
— Пшёл… — вербальный посыл конвоира подкреплён тычком приклада в многострадальную поясницу, и…
… а куда бы он, собственно, делся? Пошёл…
— Т-туда? — сорвался он голосом, всё ещё не веря, что вот это вот…
— Тудой, — закивал конвоир, ухмыляясь, будто хорошей шутке, — Ну! Па-ашёл! А не той щас как…
Он сделал движение ружьём с примкнутым штыком, и Ванька, осторожно ступив на хлипкую самодельную лестницу, начал спускаться вниз, на дно ямы.
Осторожно наступая на шаткие ступеньки, он, не отрываясь, глядел вверх, всё надеясь, что сейчас кто-то, кто имеет на это право, выйдет и скажет, сердито дёргая ус, что дескать, внял, щегол? Вылазь, да смотри, в другой раз…
Но никто так и не появился, и он продолжил спускаться вниз, в жаркую, тёмную, прокалённую солнцем духоту. Едва он ступил на дно ямы, лестницу тотчас дёрнули, вырывая из рук, и потянули наверх.
Проводив взглядом вытаскиваемую лестницу, он застыл, видя, как она удаляется, и как сверху, усугубляя, положили решётку, собранную из толстых жердей, перевязанных сыромятной кожей.
Оттянув и без того расстёгнутый ворот рубахи, ощущая разом духоту и озноб, выдохнул прерывисто и заозирался, изучая своё узилище. В высоту зиндан метров как бы не пять… но уж четыре точно! И узкий для такой высоты, очень узкий…
… и душный.
Снова оттянув ворот рубахи, Ванька постарался успокоиться, отогнать приступ внезапной клаустрофобии и… он не знал, как называется боязнь задохнуться, но вот оно самое… а ещё паническая атака и ещё много, наверное, всего.
О холодных, зинданах, зуботычинах, шпицрутенах и прочей армейской повседневности он много, пусть даже не всегда по своему желанию, слышал. В армии Российской Империи вещей такого рода предостаточно, ибо не зря император Николай, первый этого имени, Палкин!
Слышал…
… и старался не думать, не задумываться, убеждая сам себя, что уж он-то, человек гражданский, пусть даже холоп, и его это никогда…
… но нет, коснулось.
Снова дёрнув ворот, он огляделся, и, найдя яму достаточно сухой и чистой, присел, вытянув ноги и стараясь дышать не слишком часто. Захотелось пить, и сколько в этом психосоматики, а сколько жажды, Бог весть.