Летун. Фламенко в небесах (СИ)

День выдался тяжёлым. За светлое время второй батальон сто первой бригады почти «сточился», отбив три вражеских атаки и дважды переходя в контратаку. К сумеркам к деревне наконец пробились подразделения тринадцатой интернациональной бригады — и мы перешли в контратаку в третий раз. Патронов и гранат у нас почти не было и мы схлестнулись врукопашную: испанские фалангисты и коммунисты сто первой, интернационалисты-поляки Йозефа Шенбаха и мавры-регулярес. Страшное это дело. Никому не пожелаю.
Но деревню мы всё-таки отбили целиком, закрепившись в проложенных по фруктовым садам ирригационным каналам. А мне вот не повезло: после полуночи на мобилизованной крестьянской повозке, запряжённой осликом, я, вместе с другими ранеными, отправился туда, откуда вышел нынешним утром: в госпиталь де Монсеррат. Неглубокая резаная рана на груди почти не беспокоила, а вот проткнутое мавританским кинжалом прямо над вывихом плечо крепко ныло, вызывая нехорошие мысли о заражении крови. В магазине «Астры» «на всякий пожарный» находились два последних патрона. Надо бы добыть ещё…
[1] Напоминаю, что в нашей истории франкисты начали наступление на Лериду 31 марта и к описываемому времени большая часть города, кроме нескольких находящихся за рекой Сегре кварталов уже была в их руках. Но в нашей книге из-за затянувшихся теруэльских боёв и ослабления авиационной поддержки негативные события сдвинулись почти на неделю.
[2] Винтовка «Маузер M1893» испанского производства имеет калибр в 7 мм, пистолет «Астра-903» — 7,63.
Глава 34 
XХXIV
Испания, Лерида — аэродром Альфес, 5–6 апреля 1938 г. 
Госпиталя де Монсеррат на месте не было.
Вернее сказать, само-то здание, пусть и покоцанное осколками, потерявшее часть стёкол, никуда не девалось. Не было именно лечебного учреждения: всех врачей, медсестричек, раненых и кастелянш. Неподалёку от входа стояла на простреленных покрышках медицинская карета скорой помощи — по ней хорошо отстрелялись откуда-то сверху. Наверное, немец: у них в «Кондоре» стрелки хорошие, а расстреливать мирняк и раненых гансы большие любители.
Возле здания суетятся бойцы в изгвазданной республиканской форме: волокут деревянные ящики с позвякивающими стеклом зажигательными бутылками[1], наполненные песком мешки, из которых выкладывают амбразуры. Позади «Скорой помощи» трое народоармейцев спешно копают позицию для траншейного бомбомёта времён Первой мировой.
— Ола! Где медики? — Обращаюсь к ним. — Где раненые?
Парни разгибаются, присматриваются — в ночной темноте разобрать наши лица сложно, знаков различия у меня совсем не видать — спрятаны под лётной курткой, а фуражку я давно потерял, даже не припомню, где.
— Уехали они, на левый берег Сегре уехали! — отвечает боец лет двадцати восьми с виду в вязаной лыжной шапочке. — Наверное, там теперь госпиталь сделают. Где вы были, если не знаете?
— В Альпикаде воевали, ола! Вот приехали лечиться — а не у кого.
— Как там дела, на правом?
— Хорошо дела, камарадос! Когда мы оттуда уезжали — уже выбили оттуда фашистов.
— Бон[2]! Разворачивайтесь и езжайте на север! Понт велл[3] алеманос сегодня разбомбили, поэтому выбирайтесь через железнодорожный!
— Успехов, камарадос!
— Счастливого пути!
Проплутав некоторое время по тёмным улицам мы, наконец, выехали к железнодорожной насыпи и следуя вдоль неё — к уцелевшему мосту. И на этом относительно комфортная — потому что не на своих двоих, а в телеге — поездка и закончилась. Повозке просто не было возможности перекатить через мост: колёса сразу бы застряли между стальными балками. Был вариант — пройти самостоятельно по двум узким пешеходным дорожкам по краям — но то ладно я и ещё один парень-поляк из интербригады: мы-то ходячие. А вот остальные раненые в телеге оказались попятнанными кто в ноги, кто в туловище и двигаться сами не могли.
Возница наш, крестьянин из Альпикаде, напрочь отказался помогать перетаскивать раненых бойцов, что-то доказывая на каталанском. Нет, язык, конечно, родственный испанскому, тоже из романно-иберийской группы — но… Только если собеседник разговаривает медленно и с расстановкой и можно понять. А если горячится и трещит языком, как пулемёт… Ну, это примерно как москвич или ленинградец попытается поболтать, скажем, с сербами. Уверяю — понять, может, и поймёт, процентов десять, а остальное придётся домысливать. Нам домысливать было некогда. Вытянув из телеги плащ-палатку непонятного происхождения, мы с парнем-поляком перевалили на неё первого раненого и потащили, схватив за концы: я — левой рукой, поляк — правой.
  
На левобережной стороне моста нас встретил часовой. Объясняться с ним пришлось, понятно, мне: я хоть как-то мог понятно объясняться на испанском. В итоге часовой свистком[4] вызвал разводящего. Тот, после того, как понял суть проблемы, в нарушение уставов сдёрнул отдыхающую смену и нескольких зенитчиков и народ, прихватив плащ-палатки и одеяла, двинулся на помощь. Мы же потащили раненого товарища дальше…
* * * 
Развалины трёх улиц, городской сад, который носит громкое имя «Елисейские поля», театр. В той части театра, которая не выходит на Сегре — госпиталь де Монсеррат. То, что осталось. Те, кто остались. Потому что кто-то погиб за минувший день, кого-то эвакуировали дальше в республиканский тыл, многие легкораненые взяли оружие и пошли драться. Франко штурмует Лериду не только испанскими частями. У Франко здесь — мавры. Моррос. Древний, чуть ли не тысячелетний враг. Враг, воспринимающий испанцев, как кяфиров. Враг, которому не сдаются — потому что он не берёт в плен. Вернее — берёт. Ненадолго. Чтобы отрезать голову и поднять её на палке для устрашения. Потому легкораненые и возвращаются на позиции. Так ушёл Хуан Мачадо. А Пако Торреса увезли — при артобстреле вышибло стёкла и изрезало его осколками. Эвакуировали куда-то на юго-восток, но обратно грузовик со вчерашнего дня не вернулся.
Новую рану мне промыли, наложили повязки — спасибо Красному Кресту, в этом конкретном госпитале пока что нет проблем с перевязочным материалом, хотя многого другого из лекарств заметно не хватает. Что поделать — сильные бои, франкисты словно с цепи сорвались!
Выписав справку и подписав заявление об отказе в госпитализации, начинаю ходить и клянчить меж ранеными патроны к «Астре». Вообще-то с оружием в госпитале находиться не разрешается, и винтовки с пулемётами даже отбирают — но пистолеты — это иное. Один из анархистов-ополченцев выделяет мне аж восемь патронов — мало, но хоть что-то. Другой испанец дарит гранату — французскую F-1, «маму» советской «лимонки». Хорошие парни, щедрые! Приглашаю их после войны к себе в Америку. Правда, сам далеко не уверен, что сумею туда вернуться…
…Просыпаюсь от лая зениток и грохота бомб и первым делом пытаюсь кинуться к самолёту.
Чёрт, я же не аэродроме! Присел, прислонившись к стене дома — и отключился — тяжёлые сутки были. Уже утро — часов девять или десять, судя по высоте солнца. Часов-то давно нет — разбил при вынужденной посадке. В небе над рекой и старой, правобережной частью города — воздушный бой. Проклятые «мессершмитты» крутятся в смертельном танце с нашими «И-пятнадцатыми». «Чатос» — трое, и я даже подозреваю, кто это — остатки нашей эскадрильи. «Эмилей» — семь, восьмой, крутясь, падает, похоже, что в реку. Но то ладно: плохо, что «мессы» прикрывают «Юнкерсов»-штурцкампффлюгцойг. И эти «Юнкерсы» старательно размазывают в нуль республиканскую оборону на правой стороне реки. Ну, то, что от той оборону осталось. И если красных сейчас выкинут за мост… Значит, фашисты отсекут сто первую бригаду Педро Матео Мерино и тринадцатую интернациональную, обрежут выход к шоссе на Уэску. А там — Альфес, там — эскадрилья! Ребята — там, а я — здесь… Наблюдатель, блин!
Наблюдать за воздушным боем с земли — это совсем не то же самое, что участвовать в нём лично. Ощущения — совсем другие. И главное — в воздухе не чувствуешь такой досады и бессилия, как наверху.