Белая ворона (СИ)
Определенно, надо попробовать себя в рисовании.
Надо пробовать все, до чего только дотянусь.
— Ма, Мэйли хочет рисовать, — тут же волей-неволей загоняю себя в рамки принятых здесь словарных построений. — Учиться.
— Дорогой, — мама разворачивается к бате. — Наша дочь заработала на съемках триста юаней.
— Наша дочь — лучшая, — сияет, как начищенная монетка в пять цзяю. — Вся в нас!
— Обучающие курсы для самых маленьких стоят двести юаней, — все-то она знает. — Плюс небольшие траты на карандаши и фломастеры. И еще останется на новую одежду. Я разузнаю, возьмут ли Мэйли так рано.
Конечно, батя соглашается.
Улыбаюсь: это не разбазаривание семейного бюджета, а вклад в развитие. В куче игр (ММО особенно, кто играл, знает) есть система набора опыта. И нередко включена опция, когда за плату скорость набора опыта можно увеличить.
Может, я, как в прошлой жизни, окажусь бесталанной в изобразительном. Там прямо совсем грустно у меня было с рисованием, черчением и т.д. Я даже снежинки из салфеток, которые в том моем детстве клеили на окна под Новый год, вырезала криво.
Но ведь не попробуешь — не узнаешь. Мои попытки в каллиграфию мама вообще-то хвалит.
Мироздание, признайся честно, ты мне в этот раз руки в то место вставило? Или так же, как в прошлый?
Октябрь 1999 г, Бэйцзин, КНР.
— Нарисуй дом, — дает задание молоденькая учительница.
«Лаоши» звучит по-местному «учитель». С чем оно слегка созвучно, думаю, многие помнят.
С домом трудности возникают еще на этапе установки стен. Они норовят закосить под волны. Я соплю, налегаю на карандашик, но здание куда-то уезжает. Крыша съехала еще до установки, причем не только у рисунка, но и бумагомарателя.
Урок пробный. Учитель сказала, что возьмет меня в группу к двухлеткам, если я приемлемо справлюсь с двумя рисунками.
«Ха! Всего два? Тащи свои карандаши, девчуля», — так я подумала в начале испытания.
Дома — новенькими карандашиками — я успела нарисовать дерево. Не скажу, что получился шедевр, но для текущей моторики — ничего так.
Не думала, что с обычными прямыми линиями будет сложнее. Я же и вертикальные, и горизонтальные черты уже вполне освоила.
Однако имеем то, что имеем. Я постаралась отыграться на раскрашивании. Для равномерности даже особую малышковую технику применила: пальцем растерла цвет по стенам.
За сим действом мама и учитель наблюдали с приподнятыми бровями. Но не вмешивались: творца нельзя отвлекать в момент творения.
На законченный рисунок учитель взглянула и… отложила в сторону. Стоп, и ради этого мимолетного взгляда я тут чуть не взмокла⁈ Ладно, будем считать, она в процессе все нужное и важное подметила.
Второе задание и того сложнее. Мне поручили нарисовать маму. Вроде бы легко: мама передо мной сидит, живой пример, натура. Наверное, так бы оно и было. Будь мне не семнадцать месяцев от роду, а семнадцать лет.
Я на минуту-другую впала в замешательство. Человека живого рисовать коротенькими и почти деревянными в плане моторики (с учетом всех моих стараний) пальцами?
Да вы издеваетесь, учитель?
Девушка, миловидная и приятная как в виду, так и в стиле общения, сидела с отстраненным лицом.
И тут я вспомнила, как придумала в свое время ход для героини-художницы. Он назывался: видение руки.
То есть, героиня в какой-то момент уходила в себя (когда вернусь, не знаю), и позволяла подсознанию и рукам творить на холсте все, что им заблагорассудится.
Я это придумала? Мне и убеждаться на практике, рабочая ли метода или чушь собачья.
Сначала ничего не происходило. Лист, карандаши, в пальцах зажат черно-белый. С него всегда все начинается, верно? Мы задаем контуры, затем обозначаем свет и тень.
Как порядок и хаос.
И лишь потом приходит время цвета.
Чирк… неуверенная линия. Вроде пол или земля под ногами. Точка. Отсюда надо рисовать человека. Ну не «палка-палка-огуречик» же тут должны появиться?
Точка. Карандаш давит на лист, грозясь продырявить его насквозь.
«Ну видь же ты уже!» — мысленно вопию к руке, которой пора бы уже «прозреть» и начать творить.
Затем я моргаю. И когда веки и реснички поднимаются, передо мной лежит уже не белый лист.
«Рояль педальный, а не виденье руки!» — мой ужас так всеобъемлющ, что я чуть не начинаю материться вслух. На русском.
Глаза, как два больших овала. Хорошо рифмуется с: провала.
Мои глаза, как два овала.
Я тонко чувствую запах провала.
Как-то так.
Провалом не пахнет, им смердит.
Это не рисунок. Это мрак, трэш, угар и жирненький намек на расчлененку. Вот, что «увидала» моя верхняя конечность. Как теперь это развидеть?
И, что страшнее, как исправить до того, как увидят взрослые?
Мама на рисунке угадывается. Портрет в полный рост не таков, как выставляют в Эрмитаже. Напомню: я-прошлая с изобразительным не дружила от слова вообще. Что явно сказалось.
Лицо… нет, не похоже. Что-то накалякано в стиле: «Я обозначу брови-глаза-нос-рот штрих-пунктиром и замажу все остальное однородным желтеньким».
Зато мамину длинную юбку я вполне узнаваемо нарисовала. И фартук кухонный. А совсем хорошо и различимо у рученьки моей вышел тесак.
Дала волю подсознанию, называется. Оно и вытащило один из ярких, запоминающихся моментов. Второй по яркости, навскидку — это когда она валяется в беспамятстве на полу. Это еще с красными колготами на лбу, а вокруг расползаются черные змеи из мокрых волос.
Что теперь делать-то?
Первый вопрос, который должен задать учитель при виде такого эпичного полотна: все ли у вас в семье благополучно? Ну не должен деть моего возраста рисовать холодное оружие.
Да, объяснить про готовку — реально. Но та девчушка, которая «лаоши», запомнит. Большой знак вопроса мысленно поставит. А то и не мысленно, я ж не в курсе, как в этой стране относятся к: домашнему насилию; психическим отклонениям.
Что из этого предположит учитель? Равнозначно и однофигственно. Плохо и то, и то. Недопустимо! У меня такие планы на будущее! Если спустя сколько-то лет всплывет нехорошая отметка в личном деле, то свет можно тушить. Над сценой, над всеми задумками. И над миром заодно.
Может, я нагнетаю и преувеличиваю. Возможно, неофициальное именование моего любимого града на Неве «Расчлениноград» сыграло со мной злую шутку. Случилась подмена понятий. Передергивание смыслов.
А если нет?
Мама и учитель отошли подальше вглубь комнаты для занятий. Сидят, пьют теплую водичку из термосов. Тихонько переговариваются, и вроде как не смотрят на меня сию секунду.
Действую, пока не поймали на горячем. В смысле, на холодном (оружии).
Хватаю злосчастный рисунок, складываю вчетверо. Комкать или рвать нельзя — услышат. Чтобы не оставлять следов, запихиваю сложенный лист в рюкзачок.
Мать моя купила его для удобства ношения всяких там кисточек, карандашиков и прочая. На мои честно заработанные. Хорошо, что я по приходу, когда достала нужное, не застегнула молнию. Просто накинула лямки на спинку стула.
План Б! Еще один лист, карандаш (все тот же ЧБ), чиркаем нечто вроде чучела огородного, к тому же кособокого. За принадлежность к женскому полу у нас отвечает длина черных волос.
Минимально подкрашиваем. Мозг, видимо, в попытке извиниться за сотворенное, подкидывает воспоминание, что удобнее растушёвывать не пальцем, а бумажкой. Применяю. Да, удобнее.
Затем берем черный фломастер (за неимением кисти и туши, а также навыков в их использовании), и сбоку от фигуры чучела предельно аккуратно выводим ключ: мать, один из ключевых иероглифов. Обычно в текстах используют другое написание, но там сложно. Значительно сложнее этого.
— Закончила! — радостно оповещаю взрослых.