Мистер Слотер

Он посмотрел на Мэтью и кивнул:
— И ты не думай, что тебя это минует. Когда-нибудь ты увидишь свой мир и не узнаешь его, и тебе он покажется странным… если не чудовищным. И ты, и твои англичане захотите вернуть то, что утрачено, и никогда не сможете это найти, потому что таков демонский прием: показать путь вперед, но закрыть дорогу назад.
— Мне казалось, это называется прогрессом, — вставил Мэтью.
— Есть прогресс, — согласился Прохожий, — а есть погоня за иллюзией. Для первого нужна мудрость и предвидение, второе доступно пьяному дураку. И я знаю, чем кончается эта история. — Он снова посмотрел на часы. — Всякий раз, когда я буду смотреть на эти часы, я буду вспоминать мистера Оксли. Буду вспоминать, как он спешил сквозь ночь к состоянию, которого нет на земле, таща за собой фургон ошибок природы. И буду думать о самом великом, на что способен человек, — а может быть, и самом трудном для человека: как смириться с ходом времени. Или как остановить свое собственное время. — Он положил часы обратно в мешок, подобрал плащ, лук и стрелы, пояс с ножом. — Дождь перестал, я найду себе другое место.
— Ты можешь остаться здесь.
— Не могу. Но я буду неподалеку. До рассвета четыре-пять часов, еще есть время поспать. Пользуйся, пока можно.
— Ладно, спасибо. — Мэтью не знал, что тут еще можно сказать.
Прохожий ушел в темноту за кругом от костра, где, казалось, ему привычно быть. Мэтью лег и попытался заснуть, если это вообще когда-нибудь получится. Но усталость взяла свое, и постепенно он стал уплывать в сон. Последнее, что он услышал, был голос ночной птицы в лесу, пробудивший какую-то давнюю память. Птица не задержалась, а улетела на бесшумных крыльях.
  
Глава двадцатая
 
— Таким образом, — заключил священник, — год у вас был хорошим?
— Да, сэр, и очень, — ответил Питер Линдси. — Отлично уродилась кукуруза, яблок полно, и тыквы еще на плети. Вы их наверняка видели в поле.
— Видел. Ты благословен, Питер. Иметь такую ферму и такую прекрасную семью. Я говорил недавно с одним человеком о жадности — ты сам знаешь, как может жадность завести человека в долину погибели. Хорошо, что ты не жаден, Питер, и что доволен своим положением в жизни.
— Да, сэр, спасибо.
— Что ж, мы воистину нуждаемся в благословении полей, как нуждаемся в… — Он замолчал, постукивая себя по подбородку указательным пальцем с длинным неровным ногтем.
— Благословении Небес? — подсказала жена Питера Фейз, готовившая обед у очага возле противоположной стены.
Ее кухня и сама была благословением дома: аккуратная, чистая, светло-желтые сосновые стены, чашки и тарелки на полках и в сводчатой печи сковородки, таганы, чугунки, кастрюли, котлы и прочая утварь, поддерживающая в доме жизнь, а в людях сытость, — все расставлено в порядке.
— Именно так, — отозвался преподобный.
Младшая дочь, Робин, помогавшая матери, подошла к проповеднику, который сидел за столом с чашкой сидра в руках, и показала одну вещь, которую принесла из другой комнаты. Девочке было восемь лет, она была белокурая и очень гордилась вышитой подушечкой — узор изображал малиновку на ветке.
— Я сама вышивала, — сказала Робин.
— Правда? Как чудесно! Ты хочешь сказать, мама тебе совсем не помогала?
— Ну… — девочка застенчиво улыбнулась. Глаза у нее были яркие, теплые, синие, как у матери. — Она мне показала, как начать, и помогла закончить.
— А, вот как! Но между началом и концом тоже много, много работы. — Он вернул ей подушечку. — А вот это что?
Средний ребенок, тринадцатилетний сын по имени Аарон, вышел вперед показать свои сокровища.
— Хорошая коллекция, — сказал гость, принимая кувшинчик и любуясь на яркие цветные шарики. — И сколько их у тебя?
— Двадцать два, сэр.
— И они используются для определенной цели? Для игр?
— Да, сэр. Но я и смотреть на них люблю.
— Такие шарики любой мальчик хотел бы иметь.
— Да, сэр, конечно.
— Аарон! — одернула его Фейз Линдси. — Перестань докучать преподобному Бертону!
  
— Он не докучает, отнюдь нет. Спасибо, Аарон, возьми.
Гость вернул кувшин с шариками и поднял бородатый подбородок, чтобы взглянуть на старшую дочь, которая помогала матери готовить кукурузные лепешки, печеные яблоки и — ради такого случая, — кусок ветчины.
Ей было шестнадцать лет. Овальное личико с широкими скулами, светлые, как у матери и сестры, волосы, и глаза — темно-карие, как у отца. Прервав работу, она посмотрела в упор на преподобного Бертона, потом зачерпнула фасоли и положила в миску.
— Ты тоже хочешь мне что-то показать, Ларк? — поощрительно проговорил гость.
— Нет, сэр, — ответила девушка твердо. — Я хотела бы кое-что у вас спросить.
Сидящий напротив священника ее отец — жилистый мужчина лет под сорок, одетый в синюю рубашку и коричневые панталоны, с морщинистым лицом, обсыпанным веснушками от солнца, почти лысый, если не считать коротко подстриженных рыжеватых волос на висках, — метнул на нее быстрый взгляд, приподняв брови.
— Ну спроси, конечно, — ответил проповедник благосклонным голосом.
— Отчего у вас такие ногти?
— Ларк! — Питер нахмурился, и морщины на его лице залегли глубокими ущельями. Фейз сурово посмотрела на дочь, приподняв густые брови.
— Ничего, ничего. Самый обыкновенный вопрос. — Преподобный Бертон поднял руки, развел пальцы. — Не слишком приятное зрелище? Понимаю. Самому жаль, что не мог держать ногти в порядке, как положено джентльмену, но среди индейцев это трудно. Странствия среди них не включают еженедельное применение ножниц. У вас, я полагаю, найдется пара, которой я потом смогу воспользоваться?
— Да, конечно, — ответил Питер. — Ларк, что это на тебя нашло?
Она чуть не сказала вслух: «Не нравится мне этот человек», — но промолчала. Даже подумать такое о священнике, слуге Божьем, было достаточно, чтобы краска побежала по щекам и взор потупился к половицам. Она стала накладывать бобы в миску, плечи ссутулились под тяжестью мысли, не дающей ей покоя: «Он слишком долго на меня смотрит».
— Я проголодался, — заявил проповедник, ни к кому конкретно не обращаясь. — Просто как волк, было бы правильнее сказать.
— Сию секунду, — заверила его Фейз. — Робин, будь добра, выложи лепешки на блюдо.
— Сейчас, мамочка.
— Достань хорошие салфетки, Аарон.
— Уже достаю, мама. — Он поставил кувшинчик с оцененными шариками на стол и направился к буфету.
Ларк Линдси покосилась на преподобного Бертона и отвела взгляд. Он все еще наблюдал за ней синими, цвета воды глазами. Воды Христовой, как могли бы сказать ее мать или отец. Но ей почему-то вспоминалась замерзшая вода, как зимний пруд, из которого не напьешься.
Ларк закончила накладывать бобы, поставила миску на стол перед отцом, потом мать попросила ее налить проповеднику еще сидра из кувшина, и она занялась этим.
Он пришел где-то час назад. Ларк, ее отец и брат работали в саду за сараем, заполняя корзинки дарами Божьими, когда Аарон сказал:
— Папа, там на дороге человек, идет в нашу сторону.
Гости здесь бывали редко. Ближайший священник жил в деревне Колдерс-Кроссинг, до которой восемь миль к югу. Гость — радостное событие, и Ларк знала, что отец это воспримет как знак милости Господней, о которой он часто рассуждал. Пусть земля сурова и жизнь — испытание, говорил Питер Линдси, но в этой стране все, что нужно сделать — это тянуться к Господу, и тогда все воспрянет. Ларк это понимала как иносказание: будешь работать усердно, и Господь вознаградит тебя. Но иногда получалось не совсем так: она помнила годы, когда работали до седьмого пота, а посевы никли и жухли, и всей наградой свыше были только высохшие яблоки с верхних ветвей.
Она подлила преподобному сидра. Тот слегка шевельнул ногой. Рядом с ним на полу лежал его мешок. Там у меня Библия, сказал он. Люблю, чтобы она была под рукой, если вдруг появится грешник.
Питер и Фейз Линдси рассмеялись — вежливо, зная, что не все проповедники одобряют смех, — а Аарон и Робин улыбнулись, услышав, что родители смеются, но Ларк посмотрела преподобному Бертону в лицо и удивилась, отчего оно так исцарапано, будто он продирался сквозь чашу.