Начнем с Высоцкого, или Путешествие в СССР…
Когда на скандально-коммерческой книжной ниве возникла книжонка под названием «Высоцкий — суперагент КГБ», я, весьма заинтригованный, решился опус прочесть. Доказательной базы у этого вздора, конечно, не обнаружилось никакого, но прежде всего у меня возник вопрос: а что, собственно, представляет собою агент? Это — либо осведомитель, либо внештатное лицо, выполняющее задания секретных служб, в данном случае — КГБ. Ну-с, примерим на Высоцкого роль стукача. Смешно сразу. А какие задания ему могла поручить разведка? Человеку эмоциональному, взрывному, непредсказуемому, да еще порой запивающему…
В книжонке был домысел о спецподготовке, в том числе — физической. Видел бы автор Владимира даже в его тридцать с небольшим лет: к тому возрасту — с целым букетом болезней; уже и сердце пошаливало, и язва желудка донимала, и давление скакало…
Да, держался он бодрячком, выглядел подтянуто, рвал все жилы в «Пугачеве», делал стойки на голове, но все это было показным, созвучным с его: «Я должен уйти, улыбаясь…»
Но отношения с КГБ, естественно, были. Если это можно назвать отношениями. Конечно, личность подобного рода, чьи песни гремели по всем окраинам, игнорировать КГБ не мог по определению. Брак с Мариной Влади тоже кое-что стоил — в смысле его скандальности уже на уровне международном. Но в чем заключался интерес органов по отношению к Высоцкому? Да лишь в одном: абсолютно неуправляемо растущая популярность барда в считанные годы вознесла авторитет его Слова на недосягаемую высоту. Дискредитировать этот авторитет уже представляло задачу сомнительную и скользкую. Но был и выбор: а почему бы не договориться без всякого рода бессмысленных вербовок и тупых угроз?
КГБ в семидесятые был уже не НКВД тридцатых, на Лубянку пришло поколение людей, предпочитавших логику и профессионализм, а не палаческое ремесло. Он тоже был логичен и знал, как умело пройтись по краю. В отличие от Галича, кто, какую песенку ни соберись писать, все одно выйдет — точный и ядовитый плевок власти в глаз. И даже после его смерти в Париже, когда, казалось бы, улеглись по нему все страсти, я, попытавшись пристроить его дочь — актрису Алену Архангельскую, томящуюся в безработице, в театр на Таганке, получил незамедлительный «отлуп» от смельчака Любимова: дескать, не хватало мне еще вот такого кадрового демарша, увольте!
Поразмыслив же, решили умные люди из ГБ перейти с бардом на контакты доверительные: мы вообще-то за тебя, только смотри, не подведи нас, ибо динозавры партийные очень твоим вольным творчеством недовольны и, коли пойдешь бодаться с дубами, лоб треснет…
А вторым планом была в ГБ и другая концепция, рабочая, для тех же ненавистников Высоцкого предназначенная и очень разумная: дескать, винит нас Запад за преследование диссидентов, а тут вот какой противовес: свободный певец, не ограниченный ни в концертах, ни в заграничных вояжах, ни в театральных ролях, ни на съемочных площадках… А вы талдычите, что в СССР нет свободы…
И вот, что мне известно достоверно: дабы оградиться от упреков всякого рода начальства в бездействии и либерализме, ответственный офицер из пятого управления определил Семеныча «кандидатом на вербовку», тем самым наделив его определенного рода иммунитетом, далее поместил состряпанный документик в дальний ящик стола, а после смерти фигуранта бумаги уничтожил, да и было-то их, с его слов, всего три страницы…
Владимир и сам никогда не отказывал властям предержащим в общении с собой, и не только потому, что рассчитывал на практическую полезность таких контактов, но еще из-за любопытства и получения той информации из первых рук, что давала возможность оценить происходящее в стране и в мире с вершин, скрытых от обывателя беспросветным туманом умолчаний.
Он пробился в гости к Хрущеву, опальному партийному функционеру, уже лишенному всякого рода полномочий, ничем не способному ему помочь, человеку тупому и безграмотному, но хранящему в себе историю и тайну власти, проникнуться которой ему, поэту Высоцкому, было необходимо прежде всего для своего кругозора, а вовсе не за тем, чтобы самоутвердиться, посидев наравне за одним столом с руководителем, хоть и прошлым, но государства!
Привез его на дачу к Никите Сергеевичу Игорь Кохановский, оставшись ждать Володю в машине. Хрущев уделил гостю час, выпив с ним водочки и поговорив за жизнь, после чего встал, сказав, что свидание закончено, он устал и прибавил напоследок: «Пойду перед сном врагов послушаю…», — намекая на вечернюю трансляцию то ли «Голоса Америки» то ли «Свободы». На вопрос Кохановского: «Ну, как?!», расположившийся на сиденье Семеныч произнес заплетающимся языком:
— Возвращение невозможно… — и глубокомысленно кивнул.
* * *Я встретился с ним перед его поездкой в Америку, единственный раз побывав в его новой кооперативной квартире на Грузинской улице. Меня попросили знакомые об устройстве его концерта в одном из НИИ, я позвонил ему, откликнулся усталый равнодушный голос, в котором, в следующий момент узнавания меня, промелькнула нотка удивления и теплоты.
— Вот те раз! В кои-то веки объявился…
Я поведал о просьбе приятелей.
— Заезжай, обговорим…
— Сегодня?
— Да, я весь день дома.
В квартире обнаружился целый выводок неизвестных персонажей, рассмотренных мною мельком, но сразу же и резко мне не приглянувшихся: какие-то прощелыги с развязными манерами, ведущие себя вполне по-хозяйски и пребывающие здесь, чувствовалось, едва ли не каждодневно. Мне вспомнились слова Валеры Золотухина «о слугах», и тут же пришло понимание: вот они, деловые прихлебатели, группа поддержки…
Мы ушли на кухню, закрыв за собой дверь. Компания между тем активно дискутировала о чем-то в гостиной, откуда доносились возбужденные голоса и тянуло запахом свежезаваренного кофе.
Наш же разговор был для меня в какой-то степени откровением. Владимир выглядел утомленным, с синевой под глазами, но пребывал в том редком мягком, душевном настроении и расположении к собеседнику, что сразу же отозвались во мне светлой и благодарной волной.
Мы говорили много, он был захвачен данными ему посулами, пускай и весьма туманного свойства, о возможности работы в Голливуде, намекнул, что не исключает серию концертов в США после своих парижских выступлений… Он был устремлен к будущим победам и безусловному успеху, но, вместе с тем, я вдруг почувствовал, будто он сам себя уговаривает, пытаясь обрести в этих своих планах некое успокоение от какой-то темной и большой тревоги, довлеющей над ним. Тогда я еще и краем сознания не подозревал о той беде, связанной с морфием, что уже непоправимо вгрызлась в него, а он знал, что она не отпустит, сожрет, вопреки всем его устремлениям и надеждам.
— Концерты, кино и — ни одной напечатанной строки! — сказал я. — Слушай, может, попробовать предложить что-то в «Юность»? Там вполне вменяемые люди в отделе поэзии…
— Да никогда! — внезапно вспылил он, и в голосе его взорвалась, словно комом в нем стоящая ярость. — Никогда и никто меня печатать не будет, запомни! За меня хлопотали! — он провел ладонью по лицу, остывая. — И Евтушенко, и Вознесенский, и даже Вася Аксенов…
— Да не верю я им, — сказал я. — И в их хлопоты тоже. Они прежде всего сами собой заняты. Я давно убедился: все наши друзья из творческой интеллигенции — друзья до той поры, пока им это ничего не стоит. Надо лично прийти к Полевому, поговорить…
— Все! — отмахнулся он. — Пустое! Не хотят — не надо! Пусть сами приходят!
На его выкрик в дверь просунулась чья-то физиономия, но, уяснив, что с благодетелем все благополучно, тут же и исчезла.
— Слышимость в квартире хорошая? — поинтересовался я.
— Думаю, более чем, — усмехнулся он.
— Кстати, о слышимости, — продолжил я. — Стены в домах наших правителей, как ты понимаешь, не в один кирпич. Я к чему? В твоей песне «Меня к себе зовут большие люди», некто большой начальник включает магнитофон, а далее следует текст: «тихонько, чтоб не слышали соседи, он взял, да и нажал на кнопку пуск». И при чем здесь «тихонько»? Когда стены толщиной в метр? Да еще «тихонько нажал кнопку»! Небрежности допускаем, Владимир Семенович!