Всадник авангарда

— Насколько могу быть, — ответил он, хотя колотящееся сердце громко протестовало.
Штучка протянула руку, он взял ее своей левой рукой.
— Держись рядом, — велела девушка. — Проплывем сейчас через дверь, потом через разбитое окно — и мы снаружи. Осторожнее, там снизу в окне стекла торчат.
— Учту.
Если уж его не зацепило на пути сюда, то и обратно не зацепит. А к девушке он приникнет как можно ближе — насколько позволят приличия.
— Вдох и выдох, — сказала она. Мэтью показалось, что он видит блеск уставленных на него глаз. — Теперь вдох — и задержи его. Как только сделаешь — поплыли.
Мэтью кивнул. Черт возьми, в глубокий же ад он забрался. Чуть не до потери сознания пугало воспоминание о том, как сводило легкие: еще чуть-чуть — и утонул бы. И совсем он не был уверен, что у него хватит силы мышц и силы воли выполнить этот заплыв. В голове стучало, нос ощущался на лице нашлепкой горячей смолы. Сломана, что ли, эта проклятая кость? Ладно, сейчас не время думать о такой ерунде.
Мэтью сделал вдох, затем выдохнул. Было страшно, но Штучка сжала ему руку, и он сделал еще один вдох — глубокий, как можно глубже, задержал его, — и Штучка тут же ушла под воду, увлекая его за собой. Он отпустил руку, державшуюся за балку, и поплыл вместе с индеанкой под музыку пульсирующего в жилах ужаса.
Как они проплывали через дверь, он не заметил, ощутив лишь толчок боли в плечо, которым он зацепил за косяк. Черт побери! — подумал он, продолжая удерживать в легких воздух. А Штучка тянула юношу с потрясающей силой. Это была ее стихия, ее голубой мир. Разбитое окно они уже проплыли? Мэтью точно не знал, потому что видел лишь пятна и полосы. Может, что-то и зацепило его за чулки, хотя в этом он тоже не был уверен. Свет, струящийся сверху, начал становиться ярче — они поднимались из глубины. Мелькнул размытый образ чего-то — возможно, белая статуя морского конька, крепко устроившаяся на покосившейся крыше. Вокруг стояли каменные дома, образующие улицы и переулки. В этой голубой дымке Мэтью показалось, что среди них есть совершенно целые, а есть полностью развалившиеся то ли трудами подводных течений, то ли землетрясением. И больше он уже ничего не мог воспринимать, потому что от боли в легких мутилась голова, а до поверхности еще оставалось около тридцати футов.
Девушка потянула его вверх, крепко держа за руку Вероятно, подъем был быстр. Для Мэтью, который старался сдержать и спазм легких, и наваливающийся на него ужас, это было путешествие из ночи в день. Никогда еще не казалось ему расстояние, которое он легко преодолел бы пешком, таким далеким и страшным.
За десять футов до поверхности он потерял почти весь воздух во взрыве пузырей, что пронеслись мимо него серебристой издевкой. Легкие отчаянно требовали вдоха, но Мэтью, призвав на помощь силу воли и страх смерти, не допустил внутрь себя Атлантику. Пару раз ударив ногами, подлетел к поверхности, прорезал ее лицом — и пенистый шлепок волны чуть не утопил юношу в момент этой победы, но Мэтью распахнул рот и судорожно делал вдох за вдохом, а Штучка обнимала его и держала, не давая уйти вниз.
Он отбросил волосы со лба и стал взбивать воду, бурно дыша всей грудью. Глянул на замок профессора на обрыве — увидел балкон библиотеки на третьем этаже, карниз, где недавно стояла одна из каменных статуй. Братьев Таккеров и след простыл. Если кто кроме Штучки и был свидетелем этого злорадства, то смолчал, потому что нигде не было заметно никакого движения. Обычный солнечный день в раю профессора Фелла.
Волны здесь вздымались и резко налетали на подножье утесов. Отсюда видно было, где от острова отвалилась часть. Вспомнились слова профессора: «Мой отец был здесь губернатором». Вполне вероятно, что отец его действительно губернаторствовал, когда этот город — как бы его ни называли — свалился в море.
— Держись за мной, — сказала Штучка и поплыла к утесам не прямо, а под углом чуть меньше сорока пяти градусов. Мэтью, измотанный, да и вообще не ахти какой пловец, следовал за ней изо всех сил. Тугие ягодицы Штучки прорезали поверхность, а сияние солнца на мокрых ногах превращало сопровождение девушки в приятную обязанность.
  
Через некоторое время они достигли бухты, защищенной от валов несколькими большими камнями, и Штучка встала в воде по пояс. Мэтью нащупал ногами каменистое дно и осторожно, чтобы не застрять ногой в камнях и ненароком не сломать лодыжку, стал пробираться к берегу. Штучка, хорошо зная местность, понеслась вперед — как истинный всадник авангарда.
Впереди виднелся пляж, укрытый черной галькой. На камне в тени лежала одежда Штучки, аккуратно сложенная, и ее туфли. Пока Штучка поспешно одевалась, Мэтью вышел, шатаясь, из воды и рухнул коленями на крупный серый песок.
— Ты жив и вне опасности, — сказала она ему, застегивая туго прилегающее сиреневое платье.
— Я знаю, — ответил он, не поднимая головы, в которой будто трезвонили обезумевшие колокола. — Я просто… — юноша осекся, задохнувшись. — Я просто проверяю, что жив.
Она оделась, огладила платье. Отброшенные назад черные волосы подчеркивали строгую красоту лица.
— Ты очень смел.
— Правда?
— Можешь не сомневаться.
— В основном, мне кажется, я очень везуч.
— Я думаю, — ответила она, — ты заслужил право прожить еще день.
— Как минимум, — согласился он и с трудом поднялся на ноги.
Черные глаза, полные страдания и тайны, осмотрели его с мокрых ног до головы.
— Ты мне не скажешь, кто ты?
— Я не могу.
— Но ты не из них. Только притворяешься.
— Нет, — согласился он, решив, что она все равно знает. — Не из них.
— Тогда ты здесь не по той причине, что прочие. А почему — я не понимаю. Может быть, лучше не знать?
— Да, — согласился он. — Лучше не знать.
— Ага, — кивнула девушка. Этот жест был весьма красноречивым. Но она все еще держала его своим серьезным взглядом, будто читала не только лицо его, но и душу Потом показала на каменистую тропу, начинавшуюся почти рядом с пляжем и уводящую вверх по обрыву. — Круто и немножко опасно, но другого пути нет.
Круто и опасно, подумал Мэтью. Разве бывает иначе?
Он пошел вслед за нею, и вода хлюпала в его многострадальных ботинках.
Наверху он удивился, что замка не видно отсюда за лесом. И дорога на Темпльтон наверняка где-то рядом пролегала через этот лес. Разумнее всего сейчас было бы вернуться к себе в комнату, рухнуть на кровать, уложить ноющую башку на мягкую подушку и, возможно, приложить компресс к распухшему носу. Но опять же, не всегда он действовал разумно, да и разумные поступки нечасто продвигали дело вперед. До Темпльтона было несколько миль по дороге. Берри там держат в гостинице «Темпльтон-Инн». Пришло время Натану Спейду прогуляться в эту деревню и посмотреть, что там можно разузнать. Одежда на такой жаре тем временем высохнет. А нет — так и нет. Наверняка в Темпльтоне найдется врач, который осмотрит его клюв. А также, быть может, ответит на некоторые вопросы насчет профессора Фелла и подводного города.
— Дом в той стороне, — сказала Штучка.
— Я пока еще не хочу возвращаться, — ответил Мэтью. — Надеюсь, братьям об этом не будет сказано ни слова? Для них я мертв. Хотелось бы сохранить такое положение на какое-то время.
— Я тебя не видела. Даже тени твоей не видела.
Она повернулась и зашагала по привычной тропе через лес, почти сразу скрывший ее.
Мэтью двинулся прочь от обрыва. Дорога должна была появиться прямо впереди, в том направлении, в котором он шел. Непривычными голосами перекликались птицы, солнце светило сквозь зелень листвы и лиан.
Хороший денек, подумал Мэтью, чтобы не стать тенью.
  
Глава двадцать четвертая
 
— Досадная случайность, — сказал Мэтью доктору, осматривавшему его распухший и начавший лиловеть нос. Лиловость разливалась теперь по обе стороны лица, а на лбу вспухали две жуткие шишки. — Неуклюжий я, — пояснил Мэтью. — В собственных ногах запутался.