Магистр бессильных слов (СИ)
И Краткое
Магистр бессильных слов
Глава 1. Проснулся — запиши: сон — зеркало души
Я приучил себя не сожалеть о многом,
Но все, что потерял и отдал, не забыл.
И только знал бы кто, как трудно быть не-богом,
Особенно когда ты помнишь, как им был…
Й.
Иштвану снилась строфа. Четкая и ритмичная, она звучала выразительно и при этом исключительно сдержанно. Без примеси излишеств. Чисто и энергично. Как зигзаг молнии на грозовом небе. Как отточенный росчерк клинка в смертоносном выпаде.
Но разбуженный деликатным постукиванием мадам Эпине в дверь его комнаты, извещающим, что завтрак ждет, он не смог вспомнить ни слова. Как будто фраза произнесена была на незнакомом языке, и от нее осталось только легкое эхо, призрачное отражение безупречного сочетания энергии, ритма и размера.
Это сочетание тревожило и не отпускало, заставляя вновь и вновь пытаться мысленно воспроизвести его, напряженно вслушиваясь в далекие отголоски в надежде уловить хоть какую-то зацепку, что могла бы позволить достроить остальное.
Иштван настолько увлекся попытками догнать ускользающую фразу, что оказался совершенно не способен оценить ни свежайшие рогалики, поданные мадам Эпине к завтраку, ни не менее свежие новости из жизни обитателей их небольшого городка, которыми мадам воодушевленно делилась, разливая по чашкам кофе:
— Тут, говорят, Катаржина на мужа как закричит: «Да чтоб у тебя, обманщика, язык твой лживый отсох!» — пересказывала она городские сплетни полковнику Мартону.
— Ну, надо же! — изумлялся полковник, намазывая половинку рогалика маслом. — А муж что?
— А муж и ответить ничего не смог, — таинственным шепотом поведала мадам Эпине, а традиционно восседавшая на соседнем с ней стуле болонка Зефирка возмущенно тявкнула.
Отношение мадам к описываемому инциденту красноречиво выражали приподнятые аккуратно подщипанные брови. От вынесения же словесных оценок пожилая дама воздержалась и повернулась к Иштвану, который, сам того не замечая, в задумчивости принялся выстукивать завороживший его ритм кончиком десертного ножа по золоченому краю чашки ее любимого кофейного сервиза.
— Иштван, милый, — воскликнула мадам. — Уже пора выходить, чтобы не опоздать в гимназию! Что там у вас сегодня по расписанию?
Иштван медленно перевел задумчивый взгляд со своего ножа на мадам Эпине.
— Итоговый диктант, — не сразу вспомнил он. — А еще зачет по грамматике и Ложа трубадуров. Надо идти, — и, отставив недопитую чашку, поднялся: — Спасибо, мадам Эпине. Хорошего дня, полковник. Пока, Кефирка!
— Зе-фир-ка, ее зовут Зе-фир-ка, — привычно пропела мадам под тявкание своей любимицы.
Благодаря заботам ответственной мадам Эпине, выставившей его из дому с изрядным запасом времени, Иштван мог не спешить. Точнее, сегодня он, даже выйдя позже, едва ли стал бы двигаться торопливее. Все еще погруженный в выстраивание вариантов, укладывающихся в приснившуюся идеальную строфу, он шел по бульвару, не видя распускающейся всюду сирени, не обращая внимания на редких прохожих, не замечая, что мешает проехать карете единственного в провинциальном городке Бьоре наемного извозчика Бороша.
Поскольку спешить в столь ранний час в сонном городе Борошу было совершенно некуда, тот не стал привлекать внимание зазевавшегося пешехода, бредущего по середине мостовой, не отрывая от этой самой мостовой невидящего взора. А борошева кобыла Дьюла тем более не рвалась обгонять кого бы то ни было и плелась следом за Иштваном, тоже не подымая головы.
Так чинно и неспешно они проследовали до конца бульвара, где на перекрестке с Липовой аллеей Иштван свернул направо к гимназии, а Дьюла повезла задремавшего Бороша привычным маршрутом налево к почтовой станции.
На аллее было оживленнее. Учебный год в Бьорской мужской гимназии вступал в самую жаркую стадию — от годовых экзаменов отделяла лишь зачетная неделя. Учащиеся всех возрастов в одинаковых серых мундирах и с фуражками, по причине теплой погоды преимущественно зажатыми под мышками, стекались со всех сторон к массивному трехэтажному зданию с широким каменным крыльцом. Некоторые окликали Иштвана, здороваясь, и он, кивая в ответ на приветствия, в последний раз попытался уложить подобранные слова в загадочный размер. И с остро кольнувшей досадой вынужден был признать, что идеально не получилось. Обругав себя «плеоназматиком» [1], он взбежал по ступенькам.
У дверей кабинета толпились гимназисты третьего класса, сбившись в тесный кружок и сдвинув стриженые макушки, они внимали бойко вещающему что-то веснушчатому Якобу. Иштван подошел незаметно и успел услышать:
— …А тетка как заорет: «Козел ты драный, чтоб у тебя, изменщика, все отсохло!»
Якоб закатил глаза, выдерживая хорошую актерскую паузу, публика тут же заторопила:
— Ну, и?
— А дальше?
— И что? — подключился к нетерпеливой публике Иштван.
Якоб вздрогнул и, вскинув голову, уставился на него растерянно.
— И… и все отсохло, — с запинкой пробормотал он. — Здравствуйте, учитель Иштван!
Диктант третьего класса Иштван проверил во время пустой пары. Здесь все обошлось без неожиданностей — несколько пропущенных запятых вставил собственной ручкой, пару лишних этой же ручкой зачеркнул. Сюрприз ждал его на зачете в пятом.
— Учитель Иштван, — сразу же вскинул руку один из несомненных кандидатов на многократную пересдачу, — а помните, вы говорили, что сочинившему стих поставите зачет сразу?
Был соблазн ответить «Не помню», но любопытство победило.
— А вы сочинили? — недоверчиво уточнил Иштван.
— Ага! — подтвердил нежданно раскрывшийся талант и гордо возложил на учительский стол свое творение на косо вырванном тетрадном листке.
Ни кто ни скажит мне что с мною завтра станит
Ни кто ни даст гарантий мне нев чем
Но серце маладое ни устанит
Боротся с мраком рифмой и мичем!
Вот так перипетия! У Иштвана привычно заныла челюсть.
— Рифма воистину непобедима, — пробормотал он и с недобрым предчувствием обвел взглядом притихший класс. — Кто еще хочет зачет за стихи?
Еще два вкривь и вкось исписанных тетрадных листка легли на его стол. Иштван мельком заметил на верхнем «Ни кто ни остоновит мне призванья паэтом быть в восторженом стихе!» и поскорее перевернул его чистой стороной кверху. Зубы уже разнылись не на шутку.
Кандидаты в авторы скромно переминались поодаль в ожидании приговора. Жалея о самим для себя введенном моратории на насилие, Иштван процедил:
— Если до конца занятия исправите в этих опусах все ошибки, так и быть, зачет получите.
Разочарованная компания спорить не осмелилась, разобрала листки и разбрелась по местам. Шанса исправить все самостоятельно у них, разумеется, не было, поэтому они и напрягаться не стали. Отправляя в конце занятия несостоявшихся стихотворцев на пересдачу, Иштван злорадно велел им дополнительно ознакомиться со значением термина «плагиат» и пообещал в следующий раз проверить усвоенное. На заседание Ложи трубадуров приглашать их он не стал.
Глава 2. Ложа трубадуров
Пускай цитата и избита,
Напомнить было бы с руки:
Как короля играет свита,
Учителя — ученики!
Й.
Трубадуры были исключительно добровольной творческой инициативой Иштвана, поэтому собрания ложи проводились не в казенных стенах гимназии, а в симпатичной кондитерской на углу Липовой и бульвара. Добросердечный хозяин этого заслуженно популярного среди гимназистов заведения охотно согласился размещать их маленький поэтический тайный орден и в оговоренные дни всегда придерживал для них свободный столик в нише за одежными вешалками, создающей подобие отдельного кабинета.