Вегетация

— На помощь! — отчаянно закричал Митя.
Он не сомневался, что бригада обязательно поможет.
  
23
 
Гора Шапка (II)
 
— Почему не делают какую-нибудь защиту для человека по отдельности? — спросила Маринка. — Типа как зонтик какой-нибудь с батареей?
Ей надоело всё время быть под решёткой и в толпе — то есть в мотолыге. Хотелось прогуляться одной — или вдвоём, как сейчас.
— Делают такую, — ответил Серёга. — Только она весит девять кило.
Ручей, о котором говорил дядь Гора, был совсем узенький, перешагнуть можно. Он затерялся бы в дремучих папоротниках, но здесь лежал огромный дохлый форвер. Комбайн перегородил собою русло, и возле среднего корпуса образовалась заводь. Журчало тихое течение; где-то ухал филин; лунный свет блестел на ситаллическом панцире агрегата, в стёклах кабины, на шарнирах подогнутых ног. Серёге захотелось сначала потыкать в комбайн палкой.
— Его не расстреляли, — заметил Серёга, оглядывая машину. — Он сам сдох.
— Как это? — удивилась Маринка.
— Ну вот так… Топливо кончилось, болото с бризолом он тут не нашёл, аккумуляторы сели. Он лёг и помер. Видишь — труба торчит?
Форвер, действительно, выдвинул длинную трубу бризолозаборника и сунул в ручей, но бризола в ручье не было — одна лишь вода.
— Ну и хрен с ним, — сказала Маринка.
Она опустилась на корточки и вывалила в заводь посуду из котелка:
— Давай помогай мыть.
— Да ну, бабская работа, — отмахнулся Серёга, как обычно, не подумав.
Он ведь увязался за Маринкой именно потому, что она баба.
— Вот кто я, по-твоему?! — тотчас вспыхнула Маринка.
— Да бля-ядь! — в сердцах простонал Серёга и опустился рядом.
Они молча оттирали миски и ложки пучками травы.
Разумеется, на Серёгу Маринка не обиделась. Намерения Серёги для неё были очевидны и ничуть её не напрягали. Её забавляло, как Серёга вертится, чтобы переход к исполнению намерений у него получился плавный: он не хотел напугать хищностью своего желания. Маринку это вполне устраивало. Она ждала. А у Серого мозги скрипели от натуги, даже слышно было.
Серый Маринке нравился, хоть и балбес. Он парень честный и ясный, без тайного злобного уродства в душе. Да, простой. Да, скучноватый. Да, ничего ему в жизни не светит: работа на комбинате, маленькая зарплата, квартира-двушка, дешёвенький «Чанган» — вот и всё. Но зато он надёжный — насколько на мужиков вообще можно надеяться. И сегодня он получит, чего жаждет. Маринка была не против. Навязываться она не станет, однако и не откажет. Если уж Харлей куда-то свалил, то почему бы не Серёга? Усилий от неё не требуется. И ей нужно, чтобы кто-нибудь восхищался ею, рвался к ней. Серый — он и восхищается, и рвётся. Даже в командировке её догнал. Всё нормально.
Маринке показалось, что вокруг как-то сразу потеплело. И темнота стала мягкой, зовущей, и ручей ворковал певучее, и неполная луна словно бы чуть-чуть отвернулась в смущении, и две птицы, хлопая крыльями, пролетели над головой, будто их бросили куда попало, как снятую одежду.
— Пойдём заценим, как там у форвера в кабине? — хрипло предложил Серёга. — Ты же бригадиром хочешь быть, тебе надо знать…
Маринка едва не фыркнула от смеха: Серый наконец-то разродился идеей — надумал, какое местечко ему сгодится… Ладно. Какая разница-то?
А под горой Шапкой в мотолыге, ворочая вещи, метался Егор Лексеич.
— Сколько их? — допытывался он у Мити, вставшего на гусеницу.
— Я не сосчитал… Человек восемь…
— «Человек»!.. — яростно выдохнул Егор Лексеич. — Не люди они!
— Они же вроде безобидные, Бродяги-то эти… — растерянно сказала Талка, суетившаяся у костра. — Траву едят, ветки ивовые… Как звери…
Егор Лексеич принялся передавать Мите через борт автоматы и мощные фонари. Оружие досталось Фудину, Костику, Холодовскому и Калдею.
— Там не обычные Бродяги, а уже лешаки, — пояснил Талке Холодовский, закидывая автомат за спину. — Мы ничего не знаем о них.
— И стаями их никто не встречал, — пропыхтел из транспортёра Типалов.
— А разве они на командировки нападали?..
  
— А разве все командировки возвращались?
— Лешаки, что ли, их сожрали? — обомлела Талка.
Егор Лексеич с фонарём в руке перелез через борт и грузно спрыгнул.
— Деев, ты с Константином остаёшься на охране, — распорядился он. — Бабоньки, берите фонари…
— Я тоже пойду с вами! — возмутился Костик.
— Заткнись! — отрезал Егор Лексеич.
Серёга в это время подсадил Маринку, и она по скобам ловко поднялась на высокий борт форвардера к выемке в корпусе — к проходу в рулевую кабину. Кабина была как бы наполовину утоплена в туше комбайна; единственная дверь оказалась открыта — Серёге не пришлось её выламывать. Внутри было темно от грязных стёкол, всё заросло травой и прочей дрянью, но Серёга не обратил на это никакого внимания. Они с Маринкой втиснулись в узкое для двоих водительское кресло — теснота лишь воодушевила Серёгу.
Оказывается, он очень хорошо целовался, а руки у него были как горячая вода — везде пробирались и мягко облепляли теплом, будто мокрая одежда. Маринка млела. Она чувствовала, что для Серёги она — огромное богатство, просто сумасшедшее сокровище. И по ласковой, повелительной ненасытности Серёгиных рук Маринка понимала, что Серёга не врёт.
— Тебе ведь не нравился Харлей? — сдавленно спросил Серёга.
Маринка тихо засмеялась. Этот дурак и сейчас не верит своему счастью.
— Харлей — козёл, — прошептала она.
Харлей никогда не был с ней нежен. Он равнодушно и умело брал своё — и ничего не давал взамен. Удовольствие Харлея оплачивали другие — тот же Серёга, например, своей ревностью. Или подруги — завистью. Или она сама, когда мечтала, как заведёт себе бригаду и станет жить по своей воле. А Серёга Башенин — он славный. Он старается только для неё. И Маринка была ему благодарна, хотя Серёге знать об этом не надо.
Где-то вдалеке — за бортом форвера, внизу у ручья — звякнул котелок с вымытой посудой. Маринка резко насторожилась, останавливая Серёгу.
— Там кто-то ходит! — сказала она. — Котелок пнули с темноты!
— Да нету, блин, там никого! — Серёга не хотел отвлекаться.
— Погоди!..
Маринка с трудом высвободилась из его объятий и, поддёргивая джинсы, сунулась к окну. На полянке у заводи, освещённые луной, топтались люди. Они были странные: покачиваясь, медленно слонялись туда-сюда — вроде как что-то потеряли и теперь ищут впотьмах.
— Серый!.. — шёпотом тревожно позвала Маринка.
Серёга тоже пролез к окошку. Он никогда раньше не видел одичавших Бродяг — лешаков, но эти существа внизу были слишком жуткими для людей.
— Это Бродяги! — ошарашенно выдохнул Серёга. — Которые конченые!..
Они с Маринкой, затаившись, наблюдали за гостями из леса.
— Они же того, тихие? — спросил Серёга. — Харлей-то не псих ведь был?
— Харлей не такой… Эти как мой папка — как мамка про него говорила…
— Суки! — разозлился Серёга. — Обломали нам всё!..
— Чего им вообще тут нужно?..
Лешаки заметили, что за грязными стёклами кабины форвера кто-то есть. Трое из них повернулись и словно бы нехотя направились к машине. Тот, что шёл первый, схватился за скобы, намереваясь подняться.
— Загасись в угол! — быстро приказал Марине Серёга. — Не очкуй!
— Сам не очкуй… — отступая, ответила Маринка.
Серёга шарил по карманам:
— Ни телефона, ни ножа… Ни говна, ни ложки, блядь!
Бродяга неуверенно вскарабкался на борт и подался к кабине. Серёга распахнул дверь, ринулся вперёд и толкнул Бродягу в грудь. Взмахнув руками, тот повалился назад и упал — исчез с борта комбайна.
— Уёбывайте на хуй! — с высоты комбайна заорал Серёга другим Бродягам.
Ему было страшно, даже брюхо поджималось. Он юркнул обратно.
А на борт вскарабкался ещё один лешак. Он двигался какими-то вялыми и судорожными толчками, но всё равно проворно. Он цапнул дверь кабины за ручку и потянул на себя. Серёга изнутри тоже вцепился в ручку, не позволяя открыть кабину. За грязным стеклом Серёга видел лицо лешака: окостеневшее, бледное, выморочное. Вместо левого глаза бугрилась чёрная масса, а из неё торчали две тоненькие веточки с живыми маленькими листиками.