Вегетация

Бригада уже собралась возле костра. Алёна готовила завтрак. Косоглазое утреннее солнце преобразило заброшенную станцию в праздник: всё сверкало от росы, всё казалось правильным. Митя подумал, что его слабость и кошмары — это не болезнь неведомой этиологии, а перестройка организма и разума, следствие превращения его тканей в микоризу, симбиоз человека и мицелия фитоценоза. Проще говоря, он неудержимо становился Бродягой.
— Митрий, вставай, кушать уже скоро! — позвала Алёна.
Митя вылез из спальника и на затёкших ногах поковылял к костру.
Навстречу шёл Серёга. Митя посмотрел на него — и поразился, сколько ненависти во взгляде у Серёги. Будто бы не заметив, Серёга сильно толкнул Митю плечом в плечо. Он сделал это нагло, по-хамски, и Митя едва не упал.
— Сволочь… — пробормотал Митя.
Ему ясны были причины Серёгиной злобы, да и сам Митя испытывал к Серёге примерно такие же чувства: гадина он, быдло, а не брат. Вчерашняя схватка разорвала их непрочную близость, разметала, растоптала.
— Чё сказал? — мгновенно вскинулся Серёга.
Стиснув кулаки, он пружинисто затанцевал перед Митей в боксёрской стойке и нанёс несколько пробных ударов по воздуху, словно бы намечал для себя, как будет бить противника. Он ещё играл, но легко соскользнул бы на драку всерьёз. Вчера ему не хватило победы. Серёга считал, что ему помешал Егор Лексеич: без бригадира он урыл бы Митяя, чмошника городского.
Бригада наблюдала за стычкой с нескрываемым удовольствием. Костик широко лыбился. Алёна укоризненно покачивала головой: «Ох, молодёжь!..» Егор Лексеич, прищурившись, посмеивался. Маринка была удовлетворена — это ведь из-за неё рассорились братья Башенины.
— Вам не подраться, нам не посмотреть! — подзуживая, крикнул Костик.
Мите всё это стало мучительно стыдно, и стыд был сильнее злости.
— Что, Костика повеселим? — негромко спросил он Серёгу.
Серёга полоснул по бригаде режущим взглядом. Он мог бы легонько стукнуть Митяя в челюсть — чтобы просто обозначить превосходство; Митяй стерпел бы, ничего бы не ответил. Но и Серёге сделалось погано. Наедине он отмудохал бы братца — но только наедине. Это их дело, а не бригады. Серёга тряхнул плечами, точно сбрасывал груз, опустил руки и пошёл дальше.
Митя уселся перед тлеющим костром. Бригада приняла его как обычно и уже без интереса. Никто не ощущал неловкости. Всё нормально. Братья всегда из-за девок дерутся, а мужики всегда баб своих бьют. Так положено. Можно поглазеть, если кто-то расхлестается на полную, но удивляться нечему.
Митя пил чай из кружки и думал, что бригада, люди вокруг него — они как сорняки. Сравнение очень паскудное, подлое, но ведь точное… Сорняки не виноваты, что они сорняки. Они крепкие и живучие. Они бывают красивыми — ромашки, например, васильки, полевые фиалки… И сорняками они являются лишь тогда, когда существует земледелие. А если земледелия не существует?..
У Мити уже не хватало сил на гнев, да и обвыкся он, обмялся… Может, надо просто принять этих людей, какие они есть? Принять их антропологию — антропологию фитоценоза? Бороться с ней бессмысленно, как бессмысленно сопротивляться вегетации леса. А вегетация леса не подчиняется этике. Лес пожирает сам себя. Он спасает не плодовитых, а нужных. Он угнетает свой подрост, а старые деревья развиваются свободнее, быстрее и лучше молодых. Лес не злой, просто таковы законы его природы.
— Готово! — объявила Алёна.
Егор Лексеич зорко присматривался к Талке. Она примостилась у костра на коленях, немного набок, и выглядела вполне благополучной, даже румяной.
— Наталья, ты как? — спросил Егор Лексеич.
— Нормально, — затуманенно улыбнулась Талка.
— Температура у неё, — сказала Алёна, щедро наваливая кашу в миску Калдея. — И покраснело вокруг раны.
— Немного болит внутри, но терпимо, — призналась Талка.
— Тебе жрать нельзя, — предупредил Егор Лексеич.
Он не сводил с Талки взгляда. Талка послушно отодвинула миску.
— Пройдёт, — тихо пообещала она Егору Лексеичу.
— Не пройдёт, — помолчав, возразил тот.
  
— Мне на стройке штырём ногу пропороло, и ничё, зажило, хуйня вопрос! — бодро влез Матушкин. — Натаха — она крепкая!
— Пасть захлопни, — ответил Матушкину Егор Лексеич. — Назипова, ты сейчас на Татлы уходишь. Там доктора отыщешь, или с больнички отвезут. Всё, твоя командировка закончилась.
Талка прикусила губу, из глаз у неё потекли слёзы. У Матушкина заиграли щетинистые морщины. Матушкин не хотел оставаться без Талки.
— Я её провожу тогда, бригадир? — спросил он.
— Нет, — отрезал Егор Лексеич. — Мне здесь вся бригада нужна будет.
— Дак как же она доберётся-то одна? — растерялся Матушкин.
— Доберётся, если жить хочет.
— Мы же километров шисят проехали! — запаниковал Матушкин.
— Это с петлями по реке и вкруговую, да, шеф? — всунулся Фудин. — А прямо будет гораздо короче! По железке до станции Межгорье километров пять, а оттуда по шоссе до Татлов километров двадцать!
— Верно, — подтвердил Егор Лексеич.
— Я и столько не смогу… — едва слышно произнесла Талка.
— Там же по шпалам скакать, и лес, и чумоходы!.. — накручивал сам себя Матушкин. — Лексеич, будь человеком!..
— Нет! — рявкнул Егор Лексеич. — Ты здесь останешься! Я сказал!
Талка громко всхлипнула и закрыла лицо руками. Она чувствовала себя отверженной, ненужной. Кроме Матушкина, никто не хотел ей помочь. Алёна, раскладывая завтрак по мискам, поглядывала на Талку с осуждением: вот ведь не вовремя, дева, ты все эти сопли развесила. А Маринка злорадно оживилась. Ей приятно было пошатнуть авторитет бригадира, сделать что-то наперекор.
— Кто говорил, что своих выручать надо, дядь Гора? — спросила она.
Егор Лексеич почему-то не озверел — только странно усмехнулся.
А Мите опять стало стыдно. У него не было желания тащиться обратно в Татлы, отдаляя своё освобождение, но нельзя же вот так вышвыривать Талку!
— Я с ней схожу, — спокойно заявил Митя.
— Не сходишь, — столь же спокойно произнёс Егор Лексеич.
— Я не ваш работник. Я к вам не нанимался. Подождёте меня.
Митя заметил, как блеснули глаза у Маринки.
— Рыпнешься — я тебе колено прострелю, — предупредил Егор Лексеич. — А «вожаков» искать тебя Деев на закорках носить будет.
Митя понял, что Типалов не шутит. Он легко может так поступить.
— Никого не отпущу с бригады, — отсёк споры Егор Лексеич.
Маринка тотчас повернулась к Серёге:
— Серый, ты же сам по себе, не с бригады… Отведёшь Назипову?
Серёга даже открыл рот. Он словно бы провалился в яму — в ловчую яму бригадира. Он не хотел сопровождать Талку — это означало оставить Маринку Митяю. Но и признавать командование Егора Лексеича он тоже не хотел — тогда надо отправляться к Алабаю, а это охеренный риск!.. Если же отказать и Маринке, и Лексеичу, то позорище какое-то получится!..
Развалясь на своём раскладном стуле, Егор Лексеич смотрел на Серёгу со снисходительной усмешкой: рано тебе со мной тягаться в ловкости, щенок.
— Я с бригады, — глухо сообщил Маринке Серёга.
— Конец базару! — завершая дело, Егор Лексеич хлопнул ладонями по коленям. — Назипова, давай на старт. Раньше сядешь — раньше выйдешь.
Бригада с перрона смотрела, как Талка, прижимая руку к животу, покорно уходит прочь со спортивной сумкой на одном плече. Она плакала, размазывая слёзы по лицу, и не оглядывалась. Шагать по шпалам, скрытым густой травой, ей было неудобно. Ржавый рельсовый путь уползал за поворот. Солнце сияло, пели птицы, в деревьях шумел ветер. Казалось, что несчастная Талка тонет в вечной лесной зелени — она ни за что не доберётся до людей, до спасения, и никто не узнает, где и почему она пропала. Матушкин стоял на обломанном краю перрона, будто его заколдовали, когда не позволили броситься за Талкой. Колючие морщины на его физиономии замерли в болезненном изломе.
— Коля, тебе добавки ложить? — спросила Алёна у Калдея.
Егор Лексеич поднялся, отдуваясь после завтрака, и пальцем поманил Алёну в сторону — подальше от бригады.