Вегетация

С мостика дробилки Серёга отбил по чумоходам последнюю очередь из автомата. Бесполезно. Здесь гранатомёт нужен или противотанковая ракета… Серёга с досадой швырнул вниз автомат с пустым рожком.
— Бежать надо, — сказал он. — Мариш, давай на закорках тебя понесу?
— Я сама смогу идти! — непримиримо ответила Маринка.
Рогатый погрузчик и карьерный комбайн были уже недалеко.
Серёга слез в приёмный отсек дробилки, ещё заполненный валунами, и протянул руки, чтобы подхватить Маринку. Митя оглянулся. Погрузчик подкатил совсем близко и поднял свои острые вилы, на которых, как кишки, болтались плети жимолости. Митя спрыгнул вслед за Маринкой. Погрузчик ударил вилами в мостик, на котором только что стоял Митя, с треском сорвал его с креплений и приподнял. Мостик натужно выгнулся. Чумоход сообразил, что промахнулся, и двинул вилы назад, но решетчатый мостик прочно застрял на их рогах, и чумоход завяз. Он тупо дёргал вилы, пытался сдать обратно, завывал дизелем и никак не мог отцепиться: рваные конструкции защемили его растопыренную лапу и держали возле дробилки намертво, будто в капкане.
А сплитчер, карьерный комбайн, и не думал прекращать охоту на людей.
— Давайте на эстакаду! — приказал Серёга Маринке и Мите. — Попробуем уйти в развалы, может, затеряемся…
Митя первый полез вверх по «грохоту» — задранному пандусу, на котором под воздействием вибрации сортировались куски породы. В ячейках решётки «грохота» ещё кое-где торчали камни, а изнутри уже росла трава. За Митей с трудом карабкалась Маринка, за ней — Серёга. Пандус поднимался к эстакаде. Сплитчер, обшаривая сооружения радаром, тоже повернул к «грохоту».
Над верхним концом «грохота» нависал край эстакады — тяговый вал со стальными сегментами ленточного конвейера. Цепляясь за ржавые пластины транспортёрной ленты, Митя неловко взобрался на эстакаду. Серёга подсадил Маринку — Маринка изнемогала и уже не спорила. Карьерный комбайн покатил правее: со стороны «грохота» он не въехал бы на крутой глыбовый склон под эстакадой и потому устремился в обход каменного холма к лощине.
Линии эстакад опутывали всё пространство пустоши, как кровеносная система. Грузовики привозили битую породу со строительства «Гарнизона» и ссыпали в отвалы, а оттуда экскаваторы гребли каменные обломки ковшами и переносили на эстакады; по длинным транспортёрам эстакад разнокалиберные каменюки покорно ехали на «грохоты» дробилок. Когда-то здесь, на отвалах, всё работало, шевелилось, оглушительно шумело, а сейчас царили тишина и неподвижность. На склонах окостеневших холмов ветерок качал сухую траву, шелестел редкой листвой чахлых берёзок. Однако покой и запустение отвалов были обманчивы, потому что по лощинам в поисках жертв ползали чумоходы.
Эстакада широко шагала через каменные россыпи, порой утопая по колено, и сверху казалось, что это виадук над валунными волнами. А из волн упрямо вынырнул обросший мхом карьерный комбайн с огромной баровой пилой и кустом смородины в кабине. Комбайн ринулся к опоре эстакады. Пила врезалась в стальную ферму. Горный инструмент не смог бы рассечь металл, но резцы драли и корёжили его — измочаленная конструкция подалась и медленно согнулась, как колено. Два соседних пролёта, что опирались на эту ферму, с долгим скрежетом просели, подломились и перекосились.
Маринка почти падала, и Серёга с Митей потащили её, закинув её руки себе на плечи. Они еле умещались на полосе конвейера. Ноги подворачивались на камнях. Сплитчер не отставал: катился понизу по глыбовым буграм, грозно вздымая перед собой непропорционально большую лопасть баровой пилы, и подрубал опоры эстакады. Ржавый мост шатался, шатались мёртвые отвалы, сизый горб Ямантау вдали и голубой небосвод с белым облаком. Серёга и Митя волокли Маринку, но Митя тоже был плох — он то и дело спотыкался. Обнявшись, они хромали по высокому транспортёру втроём, а сплитчер подбирался всё ближе. Был бы этот комбайн хоть немного поумнее, то заехал бы вперёд, чтобы перехватить беглецов, но он умел только преследовать. Хотя и так он вскоре добился бы своего: вон там, совсем уже рядом, он мог въехать на пологий склон, с которого чудовищная пила дотягивалась до эстакады.
  
Серёга, кашляя, лихорадочно соображал, что же ему предпринять. Он чувствовал ответственность за Маринку и Митяя — за раненую и полудохлого. И Серёгу почему-то не тяготила необходимость не думать о себе. Душа словно бы наконец-то заняла правильное положение. Он же сильный. Он рулит.
— Я спрыгну и уведу чумоход за собой!.. — яростно прохрипел Серёга.
— Нет! — яростно прохрипела Маринка.
— Да всё нормально!..
— Пусть он идёт! — Маринка мотнула головой на Митю. — Он Бродяга, его чумоход не убьёт!..
Митя молчал: пусть эти двое решают его судьбу.
— Да как он заманит тогда эту суку? — спросил Серёга. — Надо мне идти!
— Нет! — твердила Маринка. — Не уходи!
Она надеялась только на Серёгу.
Вряд ли они успеют преодолеть опасный участок эстакады раньше, чем его перекроет осатаневшая механическая нежить… И надвигающаяся гибель дохнула на Серёгу холодным ознобом. Ёптыть, от этого чумохода с горной пилой Маринка не убежит — а он, Серёга, и не будет убегать в одиночку…
— Тогда скачем дальше! — объявил Серёга. — Авось повезёт!..
И они поковыляли дальше.
Может, это их и спасло.
Над ломаной кромкой валунного откоса вдруг высунулась щербатая морда мотолыги. Рыча, мотолыга поднялась, осыпая с гусениц всякий мусор, накренилась на борт и перевалила через гребень. И Серёге, и Мите, и Маринке она показалась спасательным кораблём, бравым истребителем драконов. И тотчас бабахнули сразу два выстрела из гранатомёта. Один снаряд взорвался в щебне возле рубчатого колеса чумохода, а другой — в кабине. Во все стороны разлетелись камни, кривые железяки и зелёные листья смородины. Сплитчер словно подавился рокотом своего двигателя, поехал куда-то вбок и, принимая поражение, уронил баровую пилу — она врылась в кучу глыб. Из моторного отсека что-то потекло, заструился дымок, и потом на капоте вспыхнуло пламя.
В мотолыге что-то радостно орали Костик и Матушкин.
Измождённая Маринка опустилась на ленту транспортёра, и Митя тоже молча сел рядом. А Серёга всё стоял. Он смотрел не на мотолыгу и не на горящий чумоход, а на склон дальнего холма. Там полз «инженерный танк».
На самом деле это лишь издалека казалось, что «танк» неспешно ползёт, а «танк» мчался по распадку меж двух отвалов, на пределе форсируя движок. И по склону левого отвала в атаку на врага, поблёскивая ногами и корпусами, сверху вниз бежал харвестер Егора Лексеича.
Коптер по-прежнему транслировал с неба панораму всей пустоши возле щебёночного завода, и Егор Лексеич прекрасно знал, где находится машина Алабая и куда она направляется. С Алабаем следовало покончить. И Егор Лексеич устремился в погоню — по каменному косогору наперерез Алабаю. Харвер был и быстрее, и манёвреннее «инженерного танка».
Многоногий комбайн, изгибаясь, преодолел очередной валунный холм, и Егор Лексеич наконец-то увидел «танк» собственными глазами. Длинный, загромождённый оборудованием вездеход пылил по лощине, как неуязвимый носорог. Егор Лексеич почувствовал злорадное удовлетворение: вот ты и попался, гад! Ничего тебя теперь не спасёт! Егор Лексеич повёл харвер по самому выгодному направлению, чтобы напасть на «танк» с кормы.
Возможно, «танк» и принял бы сражение лоб в лоб, но это означало, что надо тормознуть и дождаться летящего с возвышенности противника, утратив инициативу; Алабай предпочёл скоростное отступление. «Танк» наддал газу, выбрасывая струю выхлопа. Но из пассажирского отсека выпрыгнул человек с гранатомётом в руках. Это кто-то из «спортсменов» решил погеройствовать: типа как харвер всё равно помчится за более важным врагом, то есть за «танком», — и получит от героя гранату в бочину. Ага, дерзай, чепушила.
Егор Лексеич не купился на дешёвую разводку. Харвер несся прямо на героя. Тот очканул, второпях пульнул из базуки — снаряд просвистел мимо — и сиганул во всю прыть куда-то в сторону. Харвер нагнал его за десять шагов и пнул стальной ногой в спину. Человек распластался в воздухе, как кленовый лист, и шлёпнулся на камни безобразной тёмной кляксой.