Молотов. Полудержавный властелин

  
Семья
 
— Хотелось о вашем детстве спросить…
— Мы, вятские, ребята хватские! Отец у меня был приказчиком, конторщиком, помню хорошо. А мать — из богатой семьи. Из купеческой. Ее братьев я знал — тоже богатые были. Она по фамилии Небогатикова.
— Происхождение сибирское?
— Нет, почему сибирское? Я же вятич. Не признаете мою вятскую родину? И Рыков, и Киров из Вятской губернии… Мы с Рыковым из одной деревни, два Предсовнаркома и оба заики. Слобода Кукарка, она считалась не деревней, это больше, чем деревня, — село. Теперь это уже город Советск, слобода внутри города оказалась, большая была слобода. Деда по отцу помню. А по матери очень слабо помню. Братьев матери тоже хорошо не помню. Мне было лет семь. На лето мы уезжали к дедушке со старшим братом. По отцу дед был из крепостных, Прохор Наумович Скрябин. Старые имена. А братья матери имели «Торговый дом братьев Небогатиковых». Семья у них большая была. Отец служил у матери приказчиком.
Мать — Анна Яковлевна, была из очень богатой семьи [33]. Сын ее сестры — отец артиста Бориса Чиркова, то есть мне Борис — племянник. Когда я был наверху, он ко мне заходил, теперь что-то не видно.
Отец — Михаил Прохорович Скрябин. Приезжал ко мне, когда я уже работал в ЦК. По церквам ходил… Он религиозный был. Не антисоветский, но старых взглядов.
В детстве отец меня лупил, как сивого мерина. И в чулан сажал, и плеткой, — все, как полагается.
Когда первый раз меня арестовали, пришел на свидание.
17.08.1971, 04.12.1973, 10.04.1979
— Отец здорово пил. «Питух» был. Купцы пьют, ну и он с ними. Выедет на Нижегородскую ярмарку… Везли его как-то на санях домой, и на повороте его выбросило из саней. Отец упал и сломал ногу о столб. Только в России такое может быть. С клюшкой ходил. А выпьет: «Все ваши Марксы, Шопенгауэры, Ницше — что они знают?» Особенно ему Шопенгауэры нравилось произносить! Громко.
Лет шестьдесят пять прожил.
Ровно семьдесят лет назад я впервые был сослан — в Вологодскую губернию, из Казани. С этого началось. В 1909 году. Девятнадцать лет было. Посадили сначала на три месяца.
— Из ссылки было легко бежать?
— Конечно. Но надо было куда-то деваться на вольном положении.
Иногда урядник требует показываться, иногда ему лень этим заниматься. Первую ссылку я решил отбыть, потому что хотел окончить среднюю школу.
10.04.1979
— Это у меня наболевшее все, — говорит Шота Иванович. — Большевики каторги не боялись, тюрьмы… А что, вы не хотели хорошую жизнь? Вячеслава Михайловича в гимназию устроили. Окончил бы он ее. Дядя по материнской линии воспитал его, уделял ему внимание. Мог и в Питере окончить институт, стать русским чиновником, но он предпочел не эту жизнь, а пошел в тюрьму, на каторгу, в ссылку!
— Испугал, — ответил Молотов.
— Отец был приказчиком. И женился на вашей матери. Он работал у кого-то приказчиком? — спрашивает Шота Иванович.
— Работал.
— И женился после на вашей матери?
— Не после только.
— Раньше?
— И работал, и женился. (Смех.)
— А они, дай бог им царство небесное, с материнской линии хорошо вам помогали.
— Помогали. Братья Небогатиковы.
— Хорошая фамилия, — замечаю я. — А вот Нолинский — это какой брат был у вас?
— Нолинский? Он старше меня. Он Скрябин и сам композитор, но изменил фамилию, потому что был композитор Скрябин, довольно знаменитый композитор. Он говорит, что ж я буду тоже называться Скрябиным?
— Музыкальная у вас семья. Обучали вас?
— Я обучался. На скрипке.
— Даже Молотов…
— Почему даже Молотов? Даже Сталин, даже Ворошилов и Молотов трое пели! Мы все трое были певчими в церкви. И Сталин, и Ворошилов, и я. В разных местах, конечно. Сталин — в Тбилиси, Ворошилов — в Луганске, я — в своем Нолинске. Это было не тогда, когда мы были в Политбюро, а гораздо раньше. (Смех.) Сталин неплохо пел.
  
— В Политбюро тоже петь надо, когда Жданов на пианино играл, а вы за столом…
— Пианино, когда не-немного выпьем. Ворошилов пел. У него хороший слух. Вот мы трое пели. «Да исправится молитва твоя…» — и так далее. Очень хорошая музыка, пение церковное.
— Есть очень красивые песни.
— Очень красивые есть. И Чайковский писал музыку для церкви, ну и другие крупные композиторы.
— Козловский пел.
— Козловский, да. Еще бы, конечно.
— Михайлов, бас наш.
— Да, по-моему, Михайлов был то ли дьяконом, то ли протодьяконом.
— Вячеслав Михайлович, а мать ваша когда умерла?
— Она уже после революции. Кажется, в 1920 году.
— В двадцатом вы на Украине были, первым секретарем. Уже в верхах были, но не в Политбюро.
— Я на Украине был всего-то… На Донбассе…
— А отец умер в каком?
— А он, видимо, в 1923 году.
— Царство небесное родителям! — восклицает Шота Иванович.
— Сколько вас детей было всех? — спрашиваю я.
— Семь человек было. Как отец говорил: «Шесть сыновей и сам соловей!» Все пели. Шесть сыновей и одна дочь. Старшая сестра. А кроме того, еще было трое, но тех я уже не застал, в детстве умерли. Всего было десять у моей матери, я был предпоследний.
— А брат, композитор, когда он умер?
— Он умер года четыре-пять назад.
— Музыкальность по какой линии, по материнской или по отцовской?
— Видите ли, отец — у него был хороший бас, но не было слуха. И все-таки он пел в церковном хоре, на клиросе. Он пристраивался к кому-нибудь с хорошим слухом, басу, и подтягивал… Выписывал много нот всяких церковных. На богомолье ездил. Куда только… А средний брат Николай был талантливый живописец, очень хорошо рисовал, но все сам — самодельно, самоучкой. И композитором стал самоучкой. Очень способный. Как музыкант очень способный, как политик — никуда. (Смех.)
— Отец, наверно, был знаток женщин? — интересуется Шота Иванович.
— Он бывалый человек. Он бывал на разных ярмарках, в Нижнем Новгороде, в других местах, и там у него была вольная жизнь. Родители жили в Вятке, а «Торговый дом братьев Небогатиковых» был в Нолинске. Их трое — братьев Небогатиковых, они нам помогали. Николай, старший мой брат, окончил гимназию, поступил в университет.
— А вот большевик еще у вас был брат…
— Большевиков не было. Коммунист был, младший, но слабый такой. Политикой мало интересовался. Сергей. Угорел в 1919 году. Я уже был председателем Нижегородского губкома.
09.10.1975
— Меня удивляет, Вячеслав Михайлович, что у вас отлично сохранилось зрение — вы без очков читаете! Молотов отвечает:
— Один глаз. А другой — уже на Арзамас!
05.07.1980
Молотов стал постоянно щурить левый глаз.
— Может, задвинуть шторку, свет мешает? — Мы сидим у окна.
— Скорей всего, лучше будет, но… У меня глаза не совсем одинаковы, поэтому…
Я читаю в очках. Лет шесть-семь, может, восемь, назад я читал без очков. А потом стал в очках. Но зато на воздух я смотрю без очков. А раньше я в очках смотрел.
— На всех фотографиях вы были в пенсне… Оказывается, Гитлер в очках писал. А снимков нет.
— Я не помню, чтоб он в очках…
— А Ленина вы не видели в очках?
— Не хотел показываться. Один или два раза его показали в очках. Не подходит ему… вооружение на глазах.
…Молотов после болезни ослаб. Думали — не выкарабкается.
— Пока я в неработоспособном состоянии. Я называю свою болезнь — годы. Встаю — все болит, начиная от затылка, шея, плечи, суставы, ноги, через колени —, наверх. То побаливает в груди, сонливость, усталость…
05.02.1982
— Я обратил внимание, вы без очков читаете.
— Я без очков могу. Беречь надо. Как беречь? В полутемноте, в полусвете нельзя читать. Я это для себя запомнил. Я смотрю — Таня, Сарра Михайловна, они совершенно не берегут зрение, а потом будут жаловаться. Таких большинство. Это наша некультурность, учтите. Сказывается некультурность. Привыкли — кое-какой свет, ладно, читаем, а это портит зрение.