Записки офицера Красной армии (СИ)

Постепенно я начал узнавать буквы, а также их читать и писать. А говорили мы теперь только по-польски. Если же я чего-то не мог правильно понять, пани Юзефа объясняла мне по-русски.
Как-то спросила она меня о жизни в Советском Союзе. Сказала:
— Скажи ты мне, Янек, правду, как вы там вообще живёте? О том я сама много знаю, но и ты можешь рассказать мне много интересных вещей. Я прекрасно понимаю, что вы такие несчастные и так уж воспитаны с детства, что никогда правду не говорите. Повторяете только как попугаи то, что вам советская пропаганда в головы вбила. Но ты тут сам жизнь посмотрел и можешь сравнить её с вашей. Ну что, в России тебе было лучше и жизнь русского народа в самом деле лучше нашей?
Я задумался, что ей ответить? Скажу правду — чёрт его знает, что из этого выйдет в будущем! Если наши сюда вернутся, то она может написать на меня донос в НКВД. А если я дальше буду врать, подумает, что я не за того себя выдаю. Она наверное заметила, что я боюсь говорить и сказала мне:
— Ты у меня долго живёшь и знаешь меня. Можешь смело говорить мне всё и будь уверен, что из-за этого тебе не будет никаких неприятностей. Я и без тебя очень много знаю о жизни в нынешней России. И не только в России, и во всём мире. Я всегда говорила и говорю тебе только правду. А ты или врёшь, или не хочешь говорить правду. Я даже подумала, что ты очень хитрый и коварный, хотя я смотрю за тобой как за сыном и делаю всё что могу, лишь бы тебе хорошо было.
Понял я, что придётся ей правду сказать… Такую правду, о которой даже думать не хочется. Хотя, если тут будет Польша, то я даже не очень рискую. Потому что решил в Россию добровольно не возвращаться, ведь тут как батрак я живу лучше и меня больше уважают, нежели в России как офицера.
Оглянулся, чтобы убедиться, не слышит ли нас кто-то ещё и говорю ей:
— Жили мы ещё хуже, чем у вас собаки. Ничего хорошего у нас не было и никогда не будет. Работаем без конца и меры, а даже несчастной еды не хватает. И все всех боятся. Дома меня мать и отец боялись, потому что в школах нам наказывали за родителями следить и обо всём властям доносить. Не было у нас ни одежды хорошей, ни обуви, ни еды. Ходили в лаптях, голодали и верили, что это огромное счастье. Потому что мы думали, что за границей ещё хуже. Что у вас люди едят землю и кору с деревьев.
— А разве нельзя было послушать заграничное радио, или узнать у пожилых людей, или как ещё, как в России перед революцией люди жили?
— За всю мою жизнь я даже не видел такое радио, по которому можно было заграничные станции слушать. А пожилые люди или вымерли, или им приходится молчать. Лишь когда я сюда пришёл, то увидел, как хорошо могут люди жить. Сначала даже думал, что всё это капиталистическая пропаганда, или что все тут буржуи. И лишь потом убедился, что тут даже у рабочего такая жизнь, о которой мы даже и подумать не можем. Многие вещи я до сих пор понять не могу. Но зато хорошо понял, что нас обманывали всю жизнь.
— Несчастный вы народ — сказала пани Юзефа. — Но будь уверен, после войны это изменится. Молодые люди тоже узнают, как живут на свете и больше не захотят жить в такой страшной неволе и издевательствах.
— Ничего у нас не изменится и весь народ так и не узнает о лучшей жизни. Потому что те, кто знают, если останутся живыми, даже не заикнутся об этом. А если бы даже вся Россия об этом узнала, то тоже ничего поделать не смогли. Такова уж наша судьба. Только капиталисты, если захотят, могут устроить в России другую жизнь. И то, только тогда, когда устранят наше правительство и ликвидируют НКВД. Сами мы и через тысячу лет не освободимся.
Сам не понимаю, как я отважился сказать такое пани Юзефе. Первый раз в жизни кому-то (и самому себе) правду про всё сказал. Теперь даже жалею об этом, но уже всё. Хотя, в случае чего, не признаюсь, что я это говорил. Пусть даже убивают, а я не признаюсь. Злой я на себя и на пани Юзефу, что такой разговор у нас произошёл. Я знаю, что она никому про это не донесёт, потому что и её саму ликвидируют. Но мне очень неприятно, что я расхваливал капиталистов, и критиковал наше российское правительство.
  
С того дня мы начали чаще разговаривать про эти дела. Я уже ничего не скрывал, потому что был уверен, что наши сюда никогда не придут. Если войну выиграет Германия, то наше правительство ликвидируют, НКВД вырежут и разгонят, и введут свои порядки. А если победят англичане и американцы, то они всё захватят, а тут наверняка снова будет Польша. Несмотря на это, я всё же боялся этих мыслей и стал плохо спать по ночам. Мне всё время снились аресты, допросы, ссылка в лагерь, тюрьмы, казни…
Как же счастлив я был когда жил в России и ничего не знал обо всём том, что знаю сейчас. Что с того, что теперь у меня есть хороший костюм, сапоги и часы, если тут у каждого есть часы и ходят все в сапогах или кожаных ботинках. Или взять здешнюю еду… Если она всегда есть, то и думать не о чём. А если я в России фунт сахара на паёк получал, то был и гордый, и очень довольный, потому что знал, что этим очень выделяюсь и мне очень повезло. Естественно, были миллионы таких, которые всегда голодали и ходили в лохмотьях. Но мне-то что до этого? Ведь каждый должен беспокоиться сам за себя. Я же относился к лучшему классу, был офицером и комсомольцем, поэтому меня ценили больше чем каких-то обычных граждан. А теперь, работая батраком, живу лучше чем будучи офицером, но не имею никакого особого почтения, каждый меня за дурака держит и никто мне не завидует. Со временем там я мог занять высокую должность, а тут я до конца жизни останусь батраком. И даже если женюсь тут и смогу устроить своё хозяйство, то таких хозяев тут всюду полно… Раньше я думал, что живя в России, а не за границей, я очень счастливый человек. А теперь знаю, что это была моя глупость. Но от этого мне не легче.
Я по-прежнему хожу к Малугам по субботам или воскресеньям. Там ко мне все хорошо относятся, а одна из его дочерей, Антося, даже очень доброжелательно на меня смотрит и охотно со мной разговаривает. Я знаю, что Малуга получил своё богатство недобрым путём, но что мне до этого? Хотя, если он и агент американских капиталистов, то мне всё равно. Уж лучше пусть тут будут американцы, чем немцы или большевики. Зато я буду уверен в своей жизни.
Много раз старый Малуга втягивал меня в разговоры о Советском Союзе. Но я всегда говорил ему, что мало об этом знаю, потому что был простым рабочим и родом из крестьянской семьи. А в армии был рядовым, взятым по призыву. Но он однажды сказал мне так:
— Крутишь ты, парень, языком как тот пёс хвостом. Всё-то ты знаешь, но говорить боишься или же не хочешь. Так тебя политруки выдрессировали.
И Анджей однажды со мной в поле долго разговаривал. Наши поля рядом, так что когда в полдень пани Юзефа принесла мне поесть, то он пришёл со мной поболтать. Странные вещи он рассказывал. Говорил, что перед войной тут почти все молодые парни за Советский Союз были и было много таких, кто принадлежали коммунистической партии.
— Мне трудно в это поверить — сказал я.
— Чистую правду тебе говорю — сказал Анджей. — Я тоже был противником польского правительства. Мы читали разные ваши журналы и брошюры. Иногда к нам приезжали коммунисты из повята или из Вильно. И почти вся молодёжь была за Россию. Потому что мы думали, что у вас там в самом деле большой достаток и свободы. Что очень низкие налоги, что жизнь весёлая. Несколько наших парней даже пошли в Россию через границу. Но вернулся только один и начал нам рассказывать, что у вас там не рай, а ад. Такие истории нам рассказывал, что даже злость брала, потому что мы поверить не могли. Думали, что его полиция перекупила, чтобы он проводил агитацию против Советов. Позже его застрелили через окно в своей хате. До сих пор никто не знает, кто его убрал… И лишь когда вы сами сюда пришли, мы сразу излечились от коммунизма. Чего не могли за 20 лет сделать польская полиция и ксёндзы в костёлах, вы сделали за 20 дней. Получилось даже так, что для нас немцы лучше вас, хотя это тоже наш большой враг и хорошая пиявка. Но они всё же как свиньи не лезут в крестьянские хаты, не развешивают всюду портретов Гитлера и насильно не отбирают обувь.