Росстань

Отец устало сидел на лавке под божничкой, муслил бумажный обрывок на самокрутку. Опять сказал Усте давешнее.
— Добреть что-то ты стала.
Устя к разговору была готова.
— Все в такое время добреют.
— В какое такое время? — отец поднял голову, напружинил шею, кольнул глазами.
Смелости Усте не занимать. Но и ей страшно отвечать. И не так страшно, сколь стыдно. Сказала, словно в воду ледяную кинулась:
— Когда ребенка ждут.
— Ты ждешь? — голос у отца тихий и хриплый. Устя отступила на шаг, прижалась спиной к печке.
— Жду.
— Су-у-ка! — выкрикнул отец, но остался сидеть на лавке, словно силился встать и не мог.
— Су-у-ка!
Потом, будто его толкнули, сорвался с места, остановился — как налетел на невидимую стену, — перекосил лицо, сорвал со стены короткий, витый из сыромяти бич.
Алеха хлестал дочь исступленно, брызгал слюной, корчился в злобе.
— У-убью! Растудыт… Осрамила… С-сука!
Устя не защищалась, только подставляла под удары руки. И не было у нее страха. И себя и отца видела, как во сне, как со стороны. Наяву — только боль.
В двери ворвалась мать, кинулась к мужу, рвала из рук Алехи бич.
Алеха коротко размахнулся, хрустнул мосластым кулаком; жена запрокинулась, задохнулась, рухнула в угол.
— Потатчица! Сводня!
Пиная ведра, Алеха кинулся из избы.
— Что же ты наделала, доченька, — всхлипывала из угла мать. — Жить-то как теперь будем?
Во дворе Алеха опомнился, увидел в руках бич, бросил его на землю. Искоса глянул на бич — непорядок, — поднял, повесил около крыльца на гвоздик.
Как славно налаживалась жизнь, а теперь все колесом пойдет. Уличная молва не пожалеет. Истаскают радостные кумушки по грязи доброе Алехино имя. Будут здороваться с пакостной масляной улыбкой.
И Усте не дадут прохода. Эх, девка, натворила-то ты что.
Алеха тучей вернулся в избу, надел полушубок, шапку. Хлопнул дверью — зашлись звоном в шкапчике рюмки. Уже за воротами подумал: «куда идти?» И тут же решил: «Северьку найду, изувечу гада. Опаскудил девку и в кусты», — мужик снова наливался злобой, сжимал кулаки. Принесет Устя крапивника. Ославит себя и семью на весь поселок. Кому не лень будут зубы мыть. И ничего не сделаешь: на чужой роток не накинешь платок. Хоть кричи, хоть головой о стену бейся — не поможет. Со всех сторон ты в дерьме, в саже.
Такие случаи в поселке бывали. Кто не помнит Шароглазовых. Шароглазовым дом бросить пришлось, уехать. Только славу прилипчивую не удалось оставить на старом месте. Она, слава-то, поперед коня на новое место прибежала да и затаилась до времени.
Сыто жил Иван Шароглазов. Троих парней вырастил. Двоих женил. Все одним домом жили. За девкой — одна девка была — смотрели, как за породистой кобылой, глаз не спускали. На вечерку пойдет — с братьями. С вечерки — с братьями. Летом девка спала в амбаре, так на амбар замок вешали для спокою. Строгости, конечно, большие, но для них, видно, причины были: у Ивана росла не девка — холява.
А потом замечать стали: у девки брюхо пухнет. Бабку привели. Бабка руками развела: червяк у девки внутри, солитер. Ну, солитер да солитер. Только время пришло, солитер-то с ножками оказался. Было смеху.
Что тут думать: от святого духа понесла девка? Потом узнали: со стороны проулка на крыше сарая доска сорвана. Парень через эту дыру каждую ночь и лазил. Не удержал замок.
Иван к родителям парня. А те: ты нашего Петьку ловил? Твоя беспутница теперь рада кого хошь оговорить. Нас на мякине не проведешь. Ищи зятя в другом дворе.
Раньше Алеха вспоминал этот случай весело, любил при случае о нем рассказывать. Теперь вспомнил — душу окатило холодом. А ну как и с ним такую штуку сыграют?
Алеха здоровался со встречными, старался здороваться приветливо, с достоинством, как всегда, но получалось худо. Каждому понятно — неладно что-то с мужиком.
Поскрипывала улица под ногами Алехи, туманились холодом сопки окрест поселка; сейчас бы Алехе ружье в руки и стрелять, стрелять по стылым сопкам, по собакам, стрелять по людям, по своей боли.
К Громовым — чуть ли не через весь поселок идти. Длинная сегодня для Крюкова эта дорога. Сколько домов в улице! Каждый дом тремя-пятью окнами на прохожего пялится. Подпалить бы дома. То-то бы заплясали людишки, забегали. Некогда бы глазеть: кто идет да куда, и зачем идет, да как идет. Легче, кажется, воз на себе в гору затащить, чем такую дорогу одолеть. Каторга.
  
Дома у Громовых Крюков застал только Сергея Георгиевича.
— Сынок твой где? — спросил Алеха с порога. Сергей Георгиевич почувствовал неладное, но сказал спокойно, радушно:
— Разболакайся да проходи к столу. А Северька известное дело — коммунией занимается.
Алеха полушубок не скинул, но прошел вперед. Снял шапку. Сел. Натруженные руки положил на колени. Сказал тихо:
— Удавил бы я твоего сынка вот этими самыми руками, — хоть и кричать охота, а не закричишь.
Неладно отцу такие речи слушать.
— Пошто так?
А когда узнал, сам сжал кулаки. Здоровый мужик Северька, а выпороть надо. Позор-то какой. И Алеха теперь — враг. Правильно говорят: маленькие детки — маленькие бедки, большие детки — большие бедки. Расхлебывай теперь. Но одновременно в душе шевельнулся теплый червячок: забегал Алеха. Когда приезжали свататься — нос воротил, а теперь забегал. Но червячок тотчас спрятался, исчез: у Алехи беда настоящая, неподдельная.
Сергей Георгиевич поспешил сказать:
— А может, сват, и беды никакой нет?
Алеха поднял голову. Старик его сватом вроде назвал. Или издевается? Для Громовых сейчас самое лучшее время обиду при сватовстве вспомнить, отыграться.
Но Сергей Георгиевич не шутил.
— Хоть и тяжело мне второй раз такие слова говорить, сам понимаешь, а скажу: давай поженим ребятишек. И грех — был да весь сплыл.
Алеха мысленно перекрестился. Хозяин сходил за занавеску, принес в бутылке спирт и два стакана. Налил.
— Ну, так как?
Алеха стакан взял — хороший признак, — звякнул тихонько о стакан хозяина, выпил.
— От судьбы, видно, не уйдешь… Седни Устю я бичом исполосовал.
— И от моего кобеля бич не уйдет.
Алеха собирался идти домой, когда под окнами заскрипел снег и в избу вошел Северька. Вместе с ним появился и Федька. Парни поздоровались с гостем, но Алеха промолчал.
Не успел Северька раздеться, как почувствовал на спине жгучий удар. Он резко повернулся и увидел красное лицо отца. Сергей Георгиевич снова поднял руку. Бич свистел, обжигая Северькины руки, грудь, лицо. Северька увертывался, но старик загородил дверь — не убежать.
Федька захохотал было, но, увидев, что бьют друга не в шутку, замолк.
Старик остановился, сунул бич в руки Алехе.
— Бей!
— За что? — крикнул Северька.
— Сам знаешь, за что. Бей, Алексей!
Но Алеха не ударил.
— Хватит ему, — сказал он, разглядывая на парне мокрые красные полосы. — А то на люди нельзя будет показаться.
— До свадьбы заживет, — старик шумно дышал. Северька отошел к стене, спросил настороженно:
— Еще драться будешь?
— Надо бы. Но может, и этого хватит.
Алеха сидел довольный. Хороший мужик этот Сергей Громов.
— Хватит, хватит.
Сергей Георгиевич успокоился быстро. Хоть и бил он крепко, но бил не со злобы, для порядка.
— Ну, а теперь, Северьян, к столу садись. И ты, Федор, садись. О деле нужно поговорить.
Федька еще толком не знал, за что били друга, но догадывался: не зря Алеха здесь.
— Через две недели свадьбу играть будем, — хозяин дома огладил бороду. — Мы тут уже кой о чем с Алексеем переговорили.
Северька не удержался, придержал рассеченную щеку рукой, лицо так и поплыло в улыбке. За такую новость любое битье выдержать можно.
— Винись перед Алексеем. Чтоб зла у него на тебя не было.
— Я и так зла не держу, — ответил Алеха.
Все хорошо устроилось. И Северька парень не бросовый, хоть и голь перекатная. Но душа тосковала: уйдет Устя из дому, а с кем хозяйство поднимать, с кем хлеб сеять? Один как перст. Николая из армии нескоро, видно, дождешься. Да и дождешься — толку не много. Уйдет парень в коммунию. Обратная дорога была для Алехи полегше. И вроде не было у встречных людей любопытных, понимающих глаз, не пялились дома бельмастыми окнами.