Росстань

— Да вот подумал, что и ты будешь сердиться. Недовольство, которое они в тебе вызвали, перенесешь на меня.
— Почему? — искренне удивилась Ксения.
— А черт его знает, — откровенно и легко признался Лахов. — Так вот подумалось. По привычке.
Ксения долго и внимательно смотрела в лицо Лахова, улыбнулась одобрительно, погладила Лахова по руке.
— Ты только посмотри, какой день прекрасный. И вино прекрасное.
Лахов взял эмалированную кружку с вином, медленно поднес ее к губам, пил медленно, чувствуя, как пощипывает кончик языка, чувствуя, как влага омывает душу.
— Вот, говорят, души нет, — сказал Лахов, — Ну в прямом, если можно так сказать, в физическом смысле, нет. А что же тогда так болит и саднит внутри? Сердце? Сердце болит, но уже потом. А вначале душа. Где же она сидит, эта самая душа? И не здесь, — Лахов кружкой пристукнул себя по темени. — Не здесь. Голова иногда говорит одно, плюнуть на все велит, а душа слушать не хочет, мучается душа.
— Я думаю, ты не ждешь ответа? — спросила Ксения.
— Да нет, конечно, — засмеялся Лахов. — Вот на вольном воздухе на безделье потянуло, на разговоры. О душе даже вспомнил. А так-то ведь — некогда.
— Это верно. Нам всегда некогда. Даже жить некогда.
— Мне вот всегда, по крайней мере, последних лет двадцать, хотелось походить по земле босиком.
— Так за чем же дело стало? Ты ведь уже и так разут. Ходи.
— Я и хожу. Но мне хотелось далеко. К примеру, вон на ту сопку.
— И я хочу на ту сопку. Только придется обуться. Ты поранишь ноги.
— Так идем. Пока ходим, будет готов наш обед по рецепту пещерных жителей.
Это так они назвали свое варево — по рецепту пещерных жителей. Когда разгорелся костер и закипела вода в казанке, выяснилось, что мясо варить не с чем: ни картошки, ни капусты, ни крупы.
— Пещерные жители, — тут же нашлась Ксения, — добыв мяса, думаю, ели его без всего такого. Земледелием они занялись несколько позднее. А у нас ко всему есть, где-то я тут видела, лавровый лист и перец. И чтобы больше походить на пещерных жителей, сварим мясо все, какое мы добыли. Не думая о завтрашнем дне.
— Давай, — согласился Лахов. Ему нравилась та легкость, с которой Ксения выбиралась из мелких житейских проблем, которые для другой женщины могут иметь первостепенное значение. — Только учти: такое количество мяса за раз не одолеют и два монгольских цирика.
— Да вареное лучше сохранится. Смотри, какая жара.
Лахов поправил костер, прикинул, что огонь продержится никак не меньше получаса и что костер не наделает никакой беды, даже если поднимется ветер, и приглашающе посмотрел на Ксению.
— Так идем.
В чем они сидели на берегу — Лахов в плавках, а Ксения в двух узких полосках материи, изображающих пляжный ансамбль, — в том и пошли по горячей степи к недалекой каменистой сопке.
Сухой ветер обвевал их тела, головки отцветших степных цветов колотились по голым их икрам, и им было пустынно и радостно, как некогда было, возможно, Адаму и Еве в первые дни проживания на земле. Они медленно поднимались на сопку, и костер, палатка, машина, прижатые к самому берегу, медленно уплывали вниз, истаивали, уменьшались в размерах до игрушечной малости. Но зато Байкал набирал силу и мощь, отодвигая все дальше на север и юг горбатящийся голубой горизонт. Казавшиеся пустынными его воды постепенно начали оживать, Ксения и Лахов приметили в синей дали три крошечных и размытых расстоянием теплоходика.
Ближе к вершине сопка, казавшаяся издали ровной и пологой, оказалась изрытой промоинами, в каменных осыпях, в обломках потрескавшихся скал, готовых в любой момент ринуться вниз. Временами Лахову хотелось вернуться, он посматривал на Ксению, но она не выказывала, возможно, по незнанию, и малого страха, лицо ее дышало жизнью и азартом, и Лахов продолжал идти вверх, удивляясь своей выносливости. В городе ему приходилось взбираться без лифта на седьмой-восьмой этаж, и он на последней площадке обычно начинал похватывать воздух, а тут давно остался внизу десяток этажей, а сердце хоть и гулко, но бьется ровно, гонит кровь по жилам, легкие качают воздух, а ноги не чувствуют усталости.
  
— Костер на далеком берегу перестал дымить, когда они добрались до небольшой каменистой площадки, откуда все пути вели только вниз. Вольный ветер туго тянул над вершиной и был здесь по-осеннему холоден. Вершина была ничем не примечательная, даже скучная немного, но отсюда как-то понятнее были и синий распах Байкала и туманная зыбкость уплывающей во все стороны света вздыбленной земли. И не гордость стоящего на вершине овладела сейчас Лаховым, а чувство своей малости на этой земле, временности своего пребывания на ней и щемящей признательности к этой земле.
Лахов посмотрел на Ксению, близко увидел ее синие по-байкальски глаза и опять подумал, что, не будь здесь Ксении, не пошел бы он один на эту сопку, — смешно и подумать, что пошел бы, — а если бы и пошел, не увидел бы увиденного, не трепыхнулась бы душа от странной повязи тоски и счастья.
— Я очень рад, что ты сейчас рядом. Очень. — Лахов, волнуясь и робея, осторожно притронулся к щеке Ксении, медленно скользнул рукой по теплой шее, по нежному плечу.
— Так близко от неба нельзя говорить неправду. — Но по глазам Ксении было видно, что она верит словам Лахова.
— А я думал, что ты начисто лишена кокетства.
— Ну, да как же! Я же женщина. — Глаза Ксении смеялись. — И я люблю женщин. И я очень рада, что родилась женщиной.
— Идем вниз, ты замерзла.
— Ты сам замерз, — смеялась Ксения, — а сваливаешь на меня. Но мне все равно это приятно. Женщине очень надо, чтобы о ней заботились.
Лахов приоткрыл глаза и увидел начинающий светлеть скос палатки и понял, что солнце еще не взошло, но утро уже на подходе. Не проспал, значит. Он осторожно убрал руку из-под головы Ксении, замедляя движения, выбрался из-под одеяла и нашарил около выхода свою одежду. Стоя на коленях, он всматривался в лицо Ксении — разбудил или не разбудил? — всматривался с давно не испытываемой нежностью. Ксения дышала ровно, тонкие веки были спокойны, лишь по нежной шее пульсировала тонкая жилка, живым нервом напрямую связанная с сердцем.
Он вынырнул из палатки, присел несколько раз, помахал руками, имитируя утреннюю зарядку, натянул брюки, штормовку и, спотыкаясь на неуверенных еще ногах, пошел к воде.
В лощинах и под сопками спустившимся к земле туманом лежали ночные тени, северо-восток полыхал уже розовым, а узкая полоска над самым горизонтом наливалась белой дневной силой. Байкал был спокоен, все многочисленные его ветры отсиживались по своим долинам и ущельям, поверхность студеного моря отливала серо-розовым утренним глянцем.
Лахов, как и в прошлую свою рыбалку, отгребся от берега метров на пятьдесят и стал на якорь. Глубина оказалась хоть и немалая, но для рыбалки еще подходящая, и Лахов остался доволен. Поглядывая на палатку, где сейчас спала Ксения, Лахов настроил спиннинг, вымерил глубину и сделал первый заброс. И та была рыбалка, что и в прошлый раз, и не та. И радость и азарт были, но прибавилось еще и ожидание счастливой минуты, когда он, удачливый рыбак, появится перед Ксенией с уловом. Для этого пока не хватало одного — рыбы. И когда — ох, как показалось нескоро — поплавок притонул, и Лахов сделал подсечку, и по напрягшейся лесе из глубины передался толчок, он взмолился безадресно: не отвернись, не лиши удачи, не дай рыбе сойти с крючка, и если надо тому случиться, то пусть это в другой, не столь важный час. Сегодня было для кого ловить рыбу.
Хариус, выгибаясь молодым серебряным полумесяцем, в холодных брызгах, перевалился через круглый борт, и Лахов изловчился прижать его к податливому резиновому дну и только тогда поверил в свой улов: теперь не уйдет. И разом успокоился: в любом случае он уже не с пустыми руками придет к костру.
Он делал забросы еще и еще, и рыба хоть и не спеша, но ловилась, и, когда солнце поднялось довольно высоко и стало припекать, снялся с якоря. Он медленно выгребался к берегу, смотрел на палатку, и ему очень хотелось, чтобы Ксения уже не спала. Видимо, это правда правдишная: когда что-либо очень хочешь — сбывается. Дрогнул полог палатки, и вышла Ксения. Она щурилась спросонья и обилия света и, увидев подплывающего Лахова, приветственно помахала ему рукой, спустилась к берегу.