Визионер

– Ну, тут вы лукавите, Анисим. Общество вон для вас стипендию выбило, поддерживает всячески.
– Да, на пятом курсе только. Но я всё равно благодарен. Они и место помощника преподавателя мне выхлопотали. Копеечка, как говорится, а рубль бережёт.
– Нуждаетесь в деньгах?
– А кто не нуждается? – Анисим удивлённо уставился на сыщика. – Вы разве студентом не были? Кручусь как могу. Художник может быть голодным, но протягивать ноги от голода – увольте. Я ещё стану известным, вот увидите.
– А можно посмотреть, что вы сейчас рисуете? – Митя попытался заглянуть за холст с другой стороны.
– Нет! – резко выкрикнул Самокрасов и для верности даже отодвинул мольберт от сыщика. – Не люблю показывать неоконченные работы.
«До чего же нервные эти творческие натуры», – поморщился про себя Дмитрий.
– Простите великодушно, не хотел задеть ваш талант. – Мите показалось, что он вложил в слова достаточно сарказма, но студент, кажется, этого не заметил. – Где вы были в ночь с двадцать девятого февраля на первое марта?
– Что? – Анисим изменился в лице. – К чему этот вопрос?
– Мне повторить?
– Я… Дома, наверное. Не помню. Или на ночной смене.
– По ночам работаете?
– Иногда подменяю ночного сторожа. В театре Корша.
– Хм, а это любопытно, я проверю. Проживаете где?
– В «Ляпинке», это общежитие в Богословском переулке. Я не понимаю. В чём меня обвиняют?
– Пока ни в чём, Самокрасов. Но, может статься, вы нам ещё понадобитесь. Так что настоятельно рекомендую пределов города не покидать.
– Это возмутительно! Я буду жаловаться!
– А вы куда-то собирались?
Вопрос остался без ответа. Студент сжал челюсти, на щеках его проступил лихорадочный румянец. Интересно, почему он так негодует?
– Анисим, вот ты где! А я тебя ищу. Через десять минут занятие, а у нас ещё ничего не готово. – В помещение зашёл крупный шатен лет сорока пяти, с аккуратной эспаньолкой. В отличие от растрёпанного и заляпанного всеми цветами радуги Самокрасова этот выглядел очень опрятно – белая рубашка, бордовый галстук, синий жилет с большими карманами, из которых торчали наточенные карандаши. Наверняка учитель.
– Не знал, что у тебя посетитель, Анисим, – озадачился вошедший.
– Фараон, – процедил студент сквозь зубы.
Митя назвался.
– Вот как. – Мужчина улыбнулся и протянул руку Самарину. – Орест Максимович Ганеман, преподаватель натурного класса. Должен сказать, нечасто нас посещают представители закона. Анисим, неужели ты попал в переделку? Не ожидал, не ожидал…
– Ваш студент пока проходит свидетелем по делу об убийстве.
– Убийство, ну надо же. Какая неприятность. Уверен, он окажет всю необходимую помощь следствию. Он, знаете ли, на редкость прилежный и трудолюбивый юноша, хоть и вспыльчивый иногда. Ведь так, Анисим?
Самокрасов мрачно кивнул.
– Что ж, не буду вам мешать, ухожу, ухожу. А вы бы не хотели как-нибудь попозировать нашим ученикам? У вас очень фактурное лицо. Этот шрам…
– Благодарю покорно, – перебил Митя преподавателя. – Служба. Некогда.
– Жаль, жаль. Такая выразительная натура нечасто попадается. Вы всё-таки подумайте.
Ещё чего! Он сыщик, а не модель человека!
А студент что-то слишком нервничает. Надо бы за ним приглядеть.
* * *
В общем кабинете происходило что-то нетипичное. Видеть Митя не видел, зато слышал неплохо. Вот Горбунов бубнит что-то неразборчивое низким голосом, вот Мишка что-то весело восклицает, потом женский смех. Женский? Кто у них там?
Любопытство пересилило. Митя выглянул из-за приоткрытой двери.
– Здравствуйте! А я вот баранок вам принесла. – Соня встряхнула связкой сушек, которую держала в руке. – Вы не против?
– Соня, вы чудо, – ответил за начальника Семён. – Это очень к месту, я чайку сейчас организую.
«Вот умеет же, – с лёгкой завистью подумал Митя. – Второй раз в жизни их видит, а уже как своя. Что они так вокруг неё вьются?» На самом деле сыщик обрадовался и удивился, снова увидев нечаянную напарницу. После поездки в Абрамцево они не разговаривали. Мите показалось, что она тогда слегка обиделась. Или просто расстроилась? А сейчас вон какая жизнерадостная. Наверное, примерещилось. С барышнями никогда не угадаешь, какое у них настроение и по какой прихоти оно меняется.
  
Усевшись в кресло для посетителей и узнав новые подробности о деле, Соня сразу же сделалась сосредоточенной и серьёзной.
– Это же просто невероятно! – Девушка разглядывала календарь. – Совершенно безумный план. Этот ваш Визионер определённо маньяк. Но какой изобретательный!
– Зло тоже бывает гениальным, как оказалось. Зато теперь мы в курсе плана его действий, если я всё верно понял. До первого апреля ещё две недели. И если мы сможем угадать, кого он наметил на следующий… перформанс, то ничего не случится. Может, у вас есть какие-нибудь идеи?
Соня перелистнула календарь на апрель и прищурилась:
– Очень известное полотно кисти Врубеля. Висит в галерее Третьяковых уже десять лет. Это сказочный, мифический персонаж. У неё вроде как двойственная природа – тёмная, земная, и воздушная, небесная. Но так или иначе она царевна.
– Ещё нам царевен не хватало после дочки фабриканта. Надеюсь, никто из императорской семьи не планирует визитов в Москву. Три великие княжны, одна из которых наследница, я даже думать о таком опасаюсь.
– Ваш преступник, конечно, ловкий. Но там такая охрана, вы не представляете даже. Мы с родителями в прошлом году были на приёме, папе вручала награду княжна Татиана. Чужого человека на выстрел бы не подпустили к царской семье. Нет, он будет искать здесь.
– Это наша главная задача – узнать, кто именно ему нужен.
– Есть одна мысль… Через неделю состоится Цветочный бал.
– В марте? В разгар поста святой Ашеры?
Митя порой сам удивлялся, как его церковное воспитание вылезает иногда в самые неподходящие моменты.
– Общественный бал. Коммерсанты устраивают. Они люди новой формации, могут себе позволить манкировать правилами. Дело в другом. Ежегодно на балу выбирают цветочную царевну, коронуют самую красивую девушку. Я бы на месте вашего Визионера выбирала там.
– Соня, вам с мятой или с чабрецом заварить? – В проёме двери возникла худая фигура Вишневского.
– На ваш вкус, Лев Янович, благодарю.
«Ну надо же, даже этого педанта очаровала», – поразился Митя и ощутил что-то похожее на лёгкую досаду.
Если бы кто-то сведущий сказал сейчас сыщику, что это чувство называется ревность, Дмитрий рассмеялся бы ему в лицо.
Глупость какая.
 
Глава 13,
 
в которой шумят двенадцать разгневанных мужчин и одна типография
 
– …шут гороховый – этот ваш Язвицкий! Чёрная клякса, уродующая белизну листа!
– Дали бы ему шанс, глядишь, молодёжь больше бы интересовалась искусством.
– Только через мой труп!
– Поддержу. Это, простите, не живопись, а мазня!
– Тихо, тихо, коллеги, мы отвлеклись…
«Культурные, творческие люди, а кричат, как зазывалы на ярмарке», – размышлял Дмитрий в ожидании за дверями кабинета, где заседали двенадцать членов комитета Московского художественного общества.
За полчаса сыщик успел изучить все завитушки на резной ручке, паркетные узоры под ногами и пересчитать по три раза яблоки на натюрмортах. Томительное безделье иногда прерывалось шумными выкриками, которые не могла приглушить даже тяжёлая створка. Горячие у них там дискуссии. Кто же знал, что живопись – такой азартный вид искусства?
Дверь внезапно приоткрылась, и в коридор выкатился смущённый секретарь Попышев.
– Извините, Дмитрий Александрович, обсуждение авангардистов неожиданно затянулось. Такое случается. Сейчас с ними закончат, и я вас приглашу. Прошу прощения за задержку.