Девушка с экрана. История экстремальной любви

— Какие часы вам больше нравятся?
Она открывает. Обе пары «Картье», одни квадратной формы, другие круглой. Она меряет их на разные руки и не знает, глаза разбегаются. Она перевозбуждена, взгляд переходит с одной руки на другую, пока после мучительных раздумий она не останавливается на круглых. Потом с сожалением снимает их с руки.
— А это кому?
— Вам в подарок, по случаю приезда и весны.
Ой, Алешенька, я не верю, это ж так дорого! — она душит меня в объятиях своими нежными руками.
— А чтобы не мучались, вторая пара тоже вам: одни будут выходные, другие рабочие.
Она бросается мне на шею и зацеловывает лицо.
Спасибо, мой любимый! Они мне так безумно нравятся! А они настоящие?
— Разве сие так важно?
— Ну скажи!
— Настоящие стоили бы тысяч восемнадцать долларов. Это очень хорошие копии, которые контрабандой делают в…
— Алешенька, а можно я в двух похожу?
— Ты владелица.
— Ты мой бог, Алешенька, спасибо!
Мы пьем шампанское… за ее комбинезон, и она, расстегнув мою молнию, целует его шампанскими губами.
— Вы хотите мне сделать фелляцию?
— Что это значит?
— Минет.
— Ой, какое прекрасное слово, я теперь буду называть его фелацио. Мой несравненный фелацио!
Она пробует нареченное имя на губах, а потом пробует носителя имени, делая фелляцию моему фелацио.
Два дня продолжалась идиллия (после подарков), а потом началась такая Ариночка, о существовании которой я даже не знал.
— Я устала сидеть дома и ждать, пока ты вернешься с работы.
— Ходи, гуляй, смотри Нью-Йорк.
— Я все видела, у меня нет денег на выходы.
— Я дам тебе денег.
— У тебя их тоже нет. Если тебе верить, то все высосали суды и адвокаты.
Я пристально смотрю на нее.
— Но я тебе не верю, ни одному твоему слову!
— Тогда пошла к черту. — Я хлопаю дверью и сажусь в спальне за подобие письменного стола. Только б не сорваться, только б не сорваться!
Дверь тут же распахивается, она стоит, уперев руки в бока.
— Мне нечего носить, я сколько раз говорила! Тебе начихать…
— Я не твой муж, говори ему.
— Ты мой любовник, я сплю только с тобой, а тебе все до лампочки, тебя ничего не волнует.
— У тебя есть красивые вещи, я покупал их в прошлый раз, где они?
Два платья, клешеная юбка, костюм с шортами. Что-то еще.
— Я не могу ходить в одном и том же годы, они уже не модны.
— Два месяца спустя? Или продали все?
— Кое-что. А на что прикажешь мне жить? Как платить за телефонные разговоры? Тебя же это не волнует, тебя ничего не волнует. Я должна выкручиваться сама.
— Если вся мораль сводится к деньгам, скажи — сколько, я займу и дам вам.
— Ничего мне от тебя не надо, раз ты не помнишь своих обещаний!
— Каких обещаний? Что ты мелешь, я всегда выполняю каждое свое слово.
— Врешь ты все. И вообще…
— Не говори это гадкое, уличное словцо. Не выводи меня, потом оба пожалеем…
— Конечно, ты все врешь и всегда. Скажи, сколько у тебя здесь было женщин в мое отсутствие?
Она легко переходила с одной скандальной темы на другую. Как пианист по клавиатуре.
— Тонна.
— Или ни одной, и ты ждал меня?
— Я не гуляю, как ты (я говорил правду), и я ждал тебя. — После нее меня никто так не возбуждал.
— Опять все врешь.
Я вскочил и захлопнул дверь прямо перед ее носом. Она едва успела отскочить.
— Не смей швырять в меня дверью, я люблю тебя!
Если это любовь, то что же тогда… Я ушел в ванную и встал под холодный душ.
К полуночи:
— Алешенька, прости меня. — Я лежу к ней спиной. — Я была не права. Просто мне нечего носить, и я чувствую, что я тебе не нужна.
— Ты глупа…
— Ты не обращаешь на меня никакого внимания.
— Ты слепа…
— Тебе все равно, есть я рядом или нет.
— И безмозгла…
Ее рука уже водит, шарит по моим бедрам.
— Где мой фелацио, он единственный, кому я нужна, кто меня понимает.
Она перегибается через мое бедро и берет мою головку в рот. Он тут же встает — проклятый предатель, хотя я дал себе слово к ней не прикасаться. Она уже зацеловывает мой пах.
— Алешенька, не отталкивай меня, ты же хочешь этого. Как и я хочу тебя безумно. Ты же знаешь, что я не могу жить без тебя.
  
Оргазмы с ней — всегда сладкие.
Оказывается, это было только начало. В двенадцать тридцать ночи она начала:
— Ты никогда не выполняешь свои обещания. Только болтаешь.
— Оставь меня хоть ночью в покое.
— Конечно, правду слышать о себе не хочется.
— Твоя правда — это крики клиторной неврастенички.
— Ты думаешь, я не скажу, да? — Арина прищурила глаза и стояла с обнаженными бедрами, в моей майке.
— Говори тому, кого это волнует.
— Тебя! Должно волновать! Но ты делаешь умный вид, что ничего не понимаешь.
— Я, правда, не понимаю, о чем ты говоришь.
— Ты обещал мне заплатить за телефонные разговоры с тобой.
— Я тебе такого никогда не обещал. У меня просто нет сейчас …
— Нет, двадцать четвертого января обещал. Ты сказал: я заплачу.
— За один тот звонок, который ты сделала по издательским делам и я долго говорил.
— Ты обещал оплатить все телефонные разговоры!
— Ты придумываешь, я никогда такого не говорил.
— Господи, какой же ты мелочный! Женщина, которая любит тебя, просит, молит помочь ей оплатить телефонные счета, а ты даже не хочешь выполнить то, что обещал.
До меня наконец-таки дошло.
— Так вот почему ты трезвонила дни и ночи, без счета, демонстрируя свои чувства и якобы любовь. Потому что кто-то оплатит. Добрый дядюшка.
— А «дядюшка» оказался мелким вруном, для которого деньги важнее любви.
— Не будем забывать, что я плачу за твои билеты, визы, подарки для твоих московских «кобелей» (якобы из театра!), которые почему-то хотят сувениры из секс-шопа.
Мне было неловко, что я говорю это, мне было стыдно. Но она могла и покойника довести.
— Да врешь ты все, кому нужны твои подарки!
— Не говори это слово, ограниченная мещанка! Не доводи до греха!
— На, твои подарки! — Она снимает часы и бросает в меня.
Я ловлю их на лету и с удовлетворением отмечаю, что не потерял еще волейбольную реакцию. Я неимоверно сдерживаюсь и цежу:
— Пошла… отсюда, довела уже до…
Наливаю себе в стакан водки, беру соленый огурец и сажусь на кухне. Молча пью и думаю, почему раскалываются виски. Столько оскорблений от женщины я не выслушивал за всю свою жизнь. Впрочем, она не женщина, она — создание.
По наивности я жду, что она сейчас появится и извинится. Но она не появляется.
Беру свою подушку, простыню и плед, чтобы спать в гостиной на диване. Стелю, тушу свет и слышу:
— Какой наглец, он даже со мной не разговаривает, а я у него в гостях.
Пауза.
— Да я сейчас пойду, блин, на улицу и отдамся на все четыре стороны. Да так, как тебе и не снилось! Надоел, отвези меня к мужу, не желаю у тебя оставаться.
Ее муж работал в это время в Буффало. А она, по идее, была на съемках в Прибалтике. Хорошая Балтика! Веет легкий прибалтийский ветерок.
— Заточил меня тут без денег, без машины, и я должна его фокусы терпеть!
Я молчу.
— Какая скотина! Сказать, чтобы я «пошла на…», мне, которая его любит.
Я знаю, что следующая фраза взведет курок в пистолете. Потом будет выстрел…
— Нет, ну какой мерзавец, подонок, лжец…
Я влетаю в спальню и вскакиваю на кровать. Она запинается от неожиданности. Ее глаза смотрят с ненавистью мне в глаза. Я размахиваюсь, пытаясь сдержаться, и бью ее наотмашь. Справо-налево, справо-налево. Ладонью — пощечины. Голова дергается слева-направо, слева-направо. Чтобы ее не прибить, я смягчаю удары. Но у меня тяжелая рука. Из носа у нее течет кровь. Я останавливаюсь и ухожу, понимая, что это конец. Таких слов я не прощал даже своим врагам. Да они бы и не осмелились мне такое сказать.
Слышу, как в темноте она бежит на кухню, что-то хватает в морозильнике, стучит об раковину и бежит с полотенцем назад.