Девушка с экрана. История экстремальной любви

Я оборачиваюсь и здороваюсь с Маришкой, другом семьи и моей давней подругой.
— Сейчас мы это проверим, — я достаю двадцатидолларовую купюру, держу ее над мамой. — Если правой рукой дотянешься и коснешься, купюра твоя.
Все замирают и ждут. Никто не думал, что я начну с этого лечебного упражнения. Правая рука ее медленно-медленно начинает подниматься вверх, замирает, потом продолжает двигаться. Ногти едва касаются купюры, и я отпускаю ее. Раздается гром аплодисментов и сдерживаемый смех.
— Это лучшая физиотерапия, которую я видел в своей жизни, — говорит Аввакум.
Я целую мамины щеки и говорю:
— Умница!
Сажусь рядом с ней на кровать.
— Я же говорил, что ты симулируешь!
Через час приезжают родственники. Они договариваются между собой и дают мне машину, чтобы я мог все успеть. За десять дней я должен найти ночную сиделку, медсестру, которая будет за ней ухаживать, лекарства, нянечку, а также решить еще тысячу и одну проблему.
Я тронут вниманием моих (маминых) родственников. Неужели должна случиться беда…
Маришка едет со мной в мамину квартиру, где я буду жить, чтобы показать, как открывать замки и отключать сигнализацию. А главное — настаивает мама — как браться «на охрану». Кого что волнует. В преддверии…
Мы идем по отделению, в коридоре вдоль стен лежат люди. Я спрашиваю: почему?
— Нет коек, — отвечает Маришка. — Многие из них умирают под утро, их не успевают откачать после инсульта. Да и некому.
— Кошмар, — говорю я. У мамы отдельная палата. И все Отделение знает, что прилетел ее сын из Нью-Йорка.
Я сижу за рулем красного фургона, который по сравнению с колымагой поэта просто летает.
Маришка заводит меня внутрь, показывает все и уезжает, приглашая вечером на обед. Мне непривычно находиться в маминой квартире одному. Я пытаюсь собраться с мыслями и решить, за что хвататься раньше.
К вечеру раздается звонок:
— Как ты долетел?
— Откуда ты узнала?
— Маришка сообщила.
Я думаю, вешать мне трубку или нет.
— Как твоя мама?
— Плохо, у нее парализована правая сторона, она не может двигаться.
— Я могу тебе чем-нибудь помочь?
— Молитвами.
— Ты хочешь, чтобы я поехала к ней в больницу?
— Не знаю. Ты с ней не общалась уже полгода.
— Если скажешь, я поеду.
Я прощаюсь с ней и звоню разным докторам. Все говорят одно и то же: нужен уход и физиотерапия. А также полный покой и положительные эмоции.
В семь утра я еду к маме и сменяю сиделку, которую нашел на две ночи — прямо в отделении. Но это не решает проблему, мама боится оставаться одна. Нужна постоянная сиделка. Все мои друзья ее ищут, включая Алоизия Сигарова. Меня это невероятно трогает — участие.
 Может быть, счастье не учит людей.
 Может быть, учат несчастья, несчастья,
 Чтобы мы делались чище, добрей.
В двенадцать часов меня сменяет Светка, некогда чокнутая на театре, подруга семьи. Я несусь в родное издательство, потом в книжный магазин, потом в театр на встречу с Сигаровым и опять к маме в больницу.
Море обид: почему меня так давно не было? К вечеру приезжает Аввакум, а когда приходит ночная сиделка, увозит к себе обедать.
— Где твоя актриса? — спрашивает Юля.
— Не моя, не знаю и знать не хочу.
— То дышать без нее не мог, — подкалывает друг, — а как загубил девушке молодость, уже и знать не хочешь!
Юля наливает суп. Она делает гениальные супы, никогда в жизни таких не ел.
— Алеш, водочки? — предлагает Аввакум.
— Нет, не могу. Не пью. Юля, что с сиделкой делать, где искать?
— Не так все просто. Они необразованные, а хотят по триста долларов в месяц.
— Сколько ты можешь платить? — спрашивает Аввакум.
— Половину этого. Я же маму содержу еще, «пиявку», двух детей.
— Плюс своя квартира!
— Еще два адвоката…
— Весело тебе! Повисли на шее последнего из могикан!
Мы смеемся, давая «пять» друг другу. Но без смеха в стрессовых ситуациях невозможно. Пьем чай с домашним пирогом и едем с Аввакумом проведать маму.
  
В двенадцать ночи я добираюсь домой мертвый (плюс разница во времени), и сразу же раздается звонок.
— Алеша, ты надолго. в Москву?
— На неделю. — Я почему-то не хотел, чтобы она знала, сколько я здесь буду дней. Подсознательно не хотел. И как во многом это раскрыло все карты.
— Ты хочешь, я приеду к тебе завтра с утра? Как раньше.
— Нет, не хочу.
— Неправда. Ты всегда меня хочешь. А потом я поеду с тобой к маме в больницу.
— Чтоб у нее второй инсульт был?!
Она смеется.
Я спешу позвонить Анечке в общежитие, но уже поздно, ее не зовут, я оставляю свой телефон и прошу, чтобы она перезвонила. Сегодня у мамы ночует Маришка, потом Светка. На две ночи я перекрыт.
В восемь утра в дверь раздается звонок.
— Кто там? — спрашиваю я.
— Это я.
Я нехотя открываю дверь.
— Ты еще голенький. Не одевайся!..
Я иду в душ, моюсь, бреюсь, брызгаюсь дезодорантом и выхожу. Надеваю на себя белую рубашку.
— А где твои костюмы?
— Их некуда повесить. В портпледе.
— Они же у тебя на вешалках. Ты их вешай на ключи от шкафов.
Меня трогает ее практичность. Я развешиваю свои костюмы. Она рассматривает мои галстуки.
— Зачем тебе так много, ты же будешь только неделю?
— Я никогда не знаю, какой к какому костюму подойдет.
— Хочешь, я тебе помогу выбрать? Какой костюм ты наденешь?
— Светло-серый.
Она выбирает ярко-серый галстук с синей искрой и темно-фиолетовыми ромбами.
— Он тебе очень идет. Хочешь, я завяжу?
— Ты уже и это умеешь?
Раньше она не умела завязывать галстуки…
— Для тебя, любовь моя, я жизнь отдам.
— Не иронизируй.
— Я правду говорю. Можно я тебя поцелую?
— Нет.
— Почему?
— Не хочу, чтобы твои губы прикасались ко мне.
Раздается звонок.
— А это Аня, — тягучий, напевный голос.
— Анечка, как я рад, что вы позвонили. Мне нужно с вами встретиться. Мама в больнице.
— Что с ней случилось? Я сегодня могу подъехать.
Я объясняю ей, как проехать в больницу на Ленинском проспекте. Почему его до сих пор не переименовали? Только в России улицы носят имена убийц. А площади названы в честь кровавой бойни.
— Я вижу ты времени даром не теряешь, назначаешь свидания девочкам прямо в больнице.
— Не суди по себе. Маме нужна сиделка, она боится оставаться одна.
— Так ты не хочешь, чтобы я поехала с тобой в больницу?
— Нет.
— А где ты будешь целый день?
— В больнице, театре, издательстве, опять в больнице.
Она делает движение бедром.
— Соскучишься — позвони. Прощай, любовь моя.
Она целует меня накрашенными губами.
Я тщательно вытираю следы помады платком. Вспоминаю, как в последний приезд она взяла чистый лист бумаги и зацеловала его отпечатками своих губ по всему листу. Рубиновой помадой. Потом повесила в спальне над моей кроватью и сказала.
— Чтобы ты всегда знал, как я тебя люблю. И другие знали.
Я как всегда что-то путаю с охраной и сигнализацией и, пнув дверь, ухожу, не поняв, какими последствиями это чревато.
К маме я доношусь за двенадцать минут. Ей принесли больничную еду, но она ест только то, что я привожу с базара или готовит Маришка.
Светка кормит ее с ложки, а я подкалываю и стараюсь развеселить разными шутками. Из-за того, что язык не слушается, она говорит как будто пьяная. Так забавно и смешно!..
— Видишь, каким дерьмом кормят… сыночек.
— А я попробую! — говорю я и пробую рисовую кашу. Но черный хлеб с маслом вкусный. — Живешь, как в раю! Я тоже хочу!
Она пытается улыбнуться.
— Моим бы врагам… такой рай.
Приходит Соломон Соломонович, ее доктор.
— Как себя ведет больная? — спрашивает он.
— Говорит, мужчину хочется. Это к чему, доктор?